16. Вера

Шестой день двенадцатичасовых смен, и я уже не помню, когда в последний раз спала больше четырех часов подряд.

Травма Риверы оказалась серьезнее, чем мы думали сначала — не просто вывих, а повреждение сухожилий, которое выведет ее из строя минимум на шесть недель, а то и на все восемь. Новичок, которого мы собирались повысить, не готов — вчера на тренировке встал как вкопанный, чуть не уронил рукав. Бюджет не позволяет брать сверхурочные с других станций без согласования на трех уровнях выше, на которое уйдут недели, которых у нас нет.

То есть закрываю я. Я, Хейз и Торрес, крутимся в двойных сменах, работаем на кофеине и адреналине и на той усталости, от которой ломит кости и жжет глаза при каждом моргании.

Я сижу в своем кабинете на станции в четверг днем, глядя в расписание, которое не сходится, сколько его ни переставляй. Цифры плывут перед глазами. Я смотрю на эту таблицу уже двадцать минут, а составить график на следующую неделю все равно не выходит. Кто-то должен работать во вторник. Кто-то должен закрыть ночь среды. Мы не можем работать вдвоем, это небезопасно и незаконно, но цифры не сходятся.

Кофе остыл. Не помню, как заваривала. Не помню, как выпила половину.

Когда я наконец беру телефон то, чего я избегала, то, что лежало экраном вниз на столе несколько часов, — на экране полно уведомлений.

Семнадцать пропущенных сообщений от Айрис. Три голосовых. Все за последние два дня.

Я смотрю на число. Семнадцать. Это не «проверить, как дела». Это не по-дружески. Это от человека, который волнуется, который пытался со мной связаться, а я его игнорирую.

Я избегала ее не специально, или очень специально, я уже не различаю. Когда ты настолько вымотана, все сливается в одно. Звонки смешиваются с бумагами, бумаги со сменами, смены с тем, как ты стоишь в гараже в два часа ночи и пытаешься вспомнить, проверила ли ты дыхательное оборудование или просто подумала, что проверила.

Я пролистываю сообщения. Они начинаются с беспокойства — «Надеюсь, смена проходит хорошо», потом с тревоги — «Мы можем, пожалуйста, поговорить?», потом с боли. Последнее час назад:

А: Я не слышала твоего голоса почти неделю. Мы можем, блять, поговорить?

Большой палец зависает над ее именем. Я могла бы позвонить ей прямо сейчас. Услышать ее голос, дать ей услышать мой, попытаться объяснить, что происходит. Попытаться облечь в слова этот груз, который давит на грудь с самого пожара.

Но сама мысль об этом разговоре — о том, что я еле держусь, что работа пожирает все, что у меня сейчас нет места для романтических чувств, — перехватывает горло. У меня трясутся руки, когда я сжимаю телефон.

Я пишу вместо звонка. Трусость, и я это знаю.

В: Я знаю. Прости. Просто я в полной заднице. Закрываю кучу смен.

Это правда. Но не вся правда. Вся правда в том, что я использую работу как повод не иметь дело с тем, что я видела, как мой лейтенант чуть не погибла. Что один мужчина погиб. Что я отдала приказ, который его убил, хотя это был правильный приказ, единственно возможный, тот, который спас Риверу. Что каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу, как рушится пол, слышу звук его падения, чувствую жар из дыры, куда он провалился.

Я избегаю Айрис, потому что если заговорю с ней, если впущу ее, если попытаюсь объяснить хоть что-то из этого — я развалюсь на части. А я не могу развалиться. Не сейчас, когда моей команде нужен кто-то, кто разрулит расписание, закроет смены, будет тем капитаном, на котором все держится.

Ее ответ приходит быстро. Она ждала. Конечно, она ждала.

А: Я понимаю, что работа, это важно. Но мне надо знать, что у нас все в порядке. И С ТОБОЙ тоже все в порядке.

У нас все в порядке? Со мной все в порядке? Я не знаю, как ответить ни на один из этих вопросов. У нас не все в порядке, если «в порядке» значит «как раньше», как до пожара. Со мной не все в порядке, если «в порядке» значит «спать всю ночь», значит «не вздрагивать от каждого громкого звука», значит «думать о чем-то кроме того вызова больше пяти минут подряд».

В: Я в порядке. Просто нужно время, чтобы со всем этим справиться.

Еще одна ложь. Еще одна полуправда. Я становлюсь в этом профи.

А: Сколько времени?

Я смотрю на этот вопрос. Сколько времени, чтобы я перестала чувствовать, что тону? Сколько времени, чтобы я снова стала тем человеком, которого она хочет видеть, а не этой вымотанной, виноватой развалиной, которая едва связывает две мысли?

Я не знаю. Поэтому я не отвечаю.

Я откладываю телефон и возвращаюсь к расписанию, пытаясь заставить цифры сойтись там, где они принципиально не сходятся. Если я возьму вторник и четверг. Если Хейз возьмет среду. Если Торрес выдержит пятницу и субботу подряд, хотя это нечестно по отношению к ней. Если я просто буду работать каждый день, пока не вернется Ривера, пока я не перестану думать, пока я не вымотаюсь до такой степени, что сон придет сам, хочу я того или нет.

Хейз появляется в дверях через двадцать минут. Не знаю, сколько она там стоит. Может, секунды, может, минуты. Чувство времени напрочь сбито.

— Кап, — у нее осторожный голос. — Выглядишь дерьмово.

— Спасибо, Хейз. Очень помогла, — я не поднимаю глаз от экрана.

— Я серьезно, — она заходит и закрывает дверь. Щелчок замка кажется оглушительным в маленьком кабинете. — Когда ты в последний раз была дома? По-настоящему дома и спала?

— Я спала прошлой ночью, — в комнате отдыха, четыре часа, прерванные двумя вызовами и треском чужой рации в коридоре.

— Сколько?

Я молчу. Не могу ответить, потому что сама не знаю. Может, четыре часа всего, может, меньше. Может, я просто закрыла глаза и думала о сне, пока мозг бесконечно прокручивал одни и те же картинки.

— Я так и думала, — она скрещивает руки, опирается плечом о дверной косяк. Она в спортивной форме, наверное, была в тренажерке, когда решила найти меня. — Так нельзя дальше. Ты выгоришь.

— Кто-то должен закрывать смены, — я указываю на расписание, на график, который не поддается. — Ривера выбыла. Новичок не готов. Мы не можем работать в неполном составе.

— И кто-то их закроет. Но не ты одна, — она подходит к моему столу и берет распечатку, которую я исписывала красной ручкой. Красные пометки повсюду, заметки на полях, вопросительные знаки там, где математика не сходится. — Дай мне субботу. Я позвоню Петерсону с двенадцатой, может, он закроет воскресенье. Ты берешь выходные.

— Хейз...

— Это не просьба, Кэп. Ты нам никакая не помощница, если свалишься от усталости, — Хейз чуть смягчает тон, и это почти хуже, чем если бы она осталась жесткой. Жалость переносить тяжелее, чем приказы. — Езжай домой. Увидься с девушкой. Поспи часов двенадцать. Мы тут все разрулим.

— Она не моя... — я замолкаю. Айрис моя девушка? Мы никогда не определяли. Мы спим вместе уже несколько недель, проводим выходные вместе, говорим, что скучаем, но ярлык так и не повесили. А сейчас, после того как я ее избегала, после того как полностью отгородилась от нее на две недели, я вообще не уверена, что она согласится на этот ярлык. — Все сложно.

— Тогда поезжай и распутай, — Хейз кладет расписание на место. — В конце смены ты свободна до понедельника. Это приказ.

— Ты не можешь мне приказывать...

— А вот посмотрим, — она уже у двери, взявшись за ручку. — Не заставляй меня звонить Джейми. Он явится сюда и утащит тебя насильно.

Она права. Джейми тоже мне писал — не так много, как Айрис, но достаточно. Спрашивал, как дела. Напоминал, что необязательно справляться со всем одной. Все те вещи, которые должен говорить лучший друг, и все проигнорировано, потому что я не знаю, как ответить без лжи или без того, чтобы не развалиться на куски.

После ухода Хейз я сижу в тихом кабинете, глядя в телефон. На все еще висящий на экране вопрос Айрис. «Сколько времени?»

Я отвечаю наконец. Прошло уже почти полчаса. Она, наверное, уже сдалась, решила, что я не стою того, чтобы ждать.

В: Я скучаю.

Это недостаточно. Этого мало. Это не ответ на ее вопрос. Но это правда, и это все, что у меня сейчас есть. Я правда по ней скучаю. Скучаю по ее смеху, по ее рукам в краске, по тому, как она смотрит на меня так, будто я достойна изучения. Скучаю по той версии себя, которой я была с ней — более легкой, более открытой, менее поглощенной этой работой, которая пожирает меня заживо.

Ее ответ приходит мгновенно. Она ждала.

А: Тогда позвони мне.

Я закрываю глаза. Конечно, она этого хочет. Конечно, она не даст мне отделаться сообщением, пустыми словами, за которыми нет действий.

В: Как только смогу.

А: Когда?

В: Скоро. Обещаю.

Еще одна ложь. Или, может, не ложь, но и не совсем правда. Потому что «скоро» постоянно отодвигается, а «обещаю» мало что значит, когда я его постоянно нарушаю. Когда обещаю позвонить — и не звоню. Обещаю увидеться — и отменяю. Обещаю, что я в порядке, — а я, очевидно, нет.

Оставшаяся часть смены тянется бесконечно. Два медицинских вызова — одна пожилая женщина с болью в груди, с ней все хорошо, просто тревога; и один пацан, сломавший руку на скейте, который боится не самой травмы, а того, что узнают родители. Ложная тревога в офисном здании — система глюканула, огня нет, дыма нет, только бумаги. Бесконечные бумаги. Рапорты, которые надо заполнить, журналы оборудования, которые надо обновить, расписания, которые все равно не работают, сколько их ни переставляй.

В семь вечера, когда смена официально заканчивается, я настолько вымотана, что едва соображаю. Глаза горят. Плечи ломит. Головная боль пульсирует за висками — она не отпускает уже несколько дней, может, недель.

Хейз буквально провожает меня до машины. Идет за мной из здания станции, через гараж, на парковку, будто не доверяет, что я реально уеду.

— Езжай домой, Кэп. Это приказ.

— Ты правда не можешь мне приказывать, — но я уже открываю дверь, слишком уставшая, чтобы спорить.

— А вот мы и тут, как видишь, — она открывает мне дверцу, будто я сама не справлюсь. — Езжай аккуратно. Поспи. Вернись в понедельник в человеческом виде.

Я еду домой на автопилоте, держа руки на руле в положении «десять и два», по маршруту, который проезжала уже тысячу раз. Чуть не проскакиваю съезд, потому что не слежу за дорогой — я где-то между изнеможением и этой постоянной, фоновой тревогой, которая стала моим вечным спутником. Приходится резко сворачивать в последний момент, сзади начинают сигналят.

Квартира кажется чужой, когда я захожу — слишком тихо, слишком чисто, слишком пусто. Все на тех же местах, где я оставила в прошлый раз. Во вторник? В среду? Почта на столе трехдневной давности. В раковине грязная посуда от еды, которую я не помню, как ела. Воздух спертый, кондиционер на таймере — температура терпимая, но не комфортная.

Я не помню, когда в последний раз была здесь в светлое время суток. Не помню, когда в последний раз делала здесь что-то кроме как спала пару часов и переодевалась.

Телефон в кармане вибрирует. Айрис.

А: Ты освободилась?

В: Да. Только приехала домой.

А: Я могу приехать?

Я оглядываю квартиру. Грязную посуду в раковине. Почту на столе, которую надо разобрать. Корзину для белья в спальне, переполненную формой, которую надо постирать. Себя в зеркале у двери — вымотанную, с пустыми глазами, едва держащуюся. Немытые волосы собраны в хвост. Мятая рубашка, в которой я ходила двенадцать часов. Синяки под глазами, которые не исправить никаким сном, потому что они не от усталости — они от стресса, от чувства вины, от того, что я прокручиваю тот вызов снова и снова.

Я не могу показаться ей в таком виде.

В: Не сегодня. Мне надо поспать.

Три точки появляются. Исчезают. Снова появляются.

А: Вера.

Просто мое имя. Но в нем тяжесть. Возможно, боль. Или разочарование. Или все вместе. Тяжесть двух недель без ответа, нарушенных обещаний, оправданий, которые звучат разумно, но ничего не объясняют.

В: Прости. Я знаю, что стала чужой. Мне просто нужно еще немного времени.

А: Сколько еще? Прошло почти две недели.

Две недели? Я пытаюсь посчитать — пожар был в четверг четырнадцатого, сегодня четверг двадцать восьмого. Ага. Ровно две недели с того момента, как все пошло к чертям. С того момента, как я видела, как падает Ривера, как приказала ей отпустить, как погиб человек из-за моего решения. Две недели, как я перестала нормально спать, нормально есть, нормально быть человеком, который делает что-то кроме работы.

В: Я не знаю.

А: Это не ответ.

В: Это единственный ответ, который у меня есть сейчас.

Три точки появляются и исчезают снова и снова. Я представляю ее в студии, перепачканную краской, злую, пытающуюся понять, что сказать тому, кто не пускает ее внутрь. Пытающуюся решить, стою ли я того, если она будет пытаться, стоит ли за это бороться, не пора ли просто списать потери и переключиться на кого-то менее сложного, менее поломанного, менее поглощенного работой, которая требует всего без остатка.

Наконец:

А: Я так больше не могу, Вера.

Что-то острое впивается в ребра. Всё. Она заканчивает это, и я даже не могу ее винить. Я была ужасной девушкой, если мы вообще встречались, если это вообще было. Я отгородилась, игнорировала звонки, давала ей только отговорки, дистанцию и пустые обещания, которые не собиралась выполнять.

А: Я не могу сидеть здесь и гадать, в порядке ли ты, в порядке ли мы, получая в ответ только сообщения из одного слова и нарушенные обещания. Мне нужно больше, чем это.

В: Я знаю.

И я правда знаю. Я знаю, что делаю с ней, знаю, насколько это несправедливо. Знаю, что она заслуживает большего, чем кто-то, кто исчезает на две недели после тяжелого вызова. Знаю, что она была терпеливой, поддерживающей, понимающей, а я дала ей взамен только тишину, избегание и эмоциональный эквивалент закрытой двери.

А: Тогда дай мне больше.

В: Я не могу сейчас.

А: Почему?

Потому что я еле держусь. Потому что если заговорю с тобой — развалюсь. Потому что ты заслуживаешь лучшего, чем эта версия меня, которая не спит, не думает, не делает ничего кроме работы и попыток не вспоминать звук обрушивающегося пола. Потому что я боюсь, что если ты увидишь, как я ломаюсь, увидишь, насколько я на самом деле не в порядке, ты решишь, что я не стою хлопот. Что от меня слишком много проблем, я слишком поломана, слишком недоступна для настоящих отношений. Что ты уйдешь, и я даже не смогу тебя винить, потому что я бы тоже от себя ушла, если бы могла.

Но я не могу сказать ничего из этого. Не могу признать, что я не та компетентная, собранная капитанша, за которую она меня принимает. Не могу показать ей, что за стенами, которые я строила двадцать два года, за броней, которая позволяет мне быть функциональной, которая позволяет делать эту работу и не терять себя окончательно.

В: Я просто не могу.

А: Этого недостаточно.

Она права. Недостаточно. Но это все, что у меня есть. Все, что я могу дать сейчас, не развалившись окончательно, не признав, что я сломана так, что не знаю, как это починить.

А: Я спрошу еще раз. Мы можем поговорить? По-настоящему, по телефону или лично?

Я смотрю в телефон, на вопрос, на который не знаю, как ответить. На мигающий курсор в поле для текста, который ждет, что я напишу хоть что-то, хоть какой-то ответ, который имеет смысл.

Каждая клетка моего тела кричит «нет». Защитить себя. Оставить стены на месте, пока я не соберусь, пока не стану тем человеком, которого она хочет, пока не смогу притвориться, что ничего не случилось, и вернуться к функциональности, компетентности и контролю.

Но другая, более тихая часть та, что помнит, как она рисовала меня при утреннем свете, та, что скучает по ее смеху, по ее рукам в краске и по тому, как она видит меня, по-настоящему видит, не просто капитана, а человека под ним, эта часть кричит так же громко: впусти ее.

Эта часть говорит: вот оно. Этот момент. Либо ты впускаешь ее, либо теряешь, и потерять ее вдруг становится страшнее, чем страх развалиться.

В: Завтра. Мы можем поговорить завтра?

А: Во сколько?

В: Днем? Мне сначала надо поспать.

Мне правда надо поспать. Надо не выглядеть как смерть, когда я ее увижу. Надо, чтобы хоть немного мозги работали, чтобы я могла реально вести этот разговор, а не просто тупо смотреть на нее, пока мысли зациклены на той же травме, что уже две недели не отпускает.

А: Хорошо. Завтра днем. У тебя или у меня?

В: У тебя.

Потому что если это будет тот разговор, где она закончит все, где она решит, что от меня слишком много хлопот и я не стою усилий, пусть лучше это случится в ее пространстве. Я смогу уйти, когда станет слишком тяжело, а не просить ее уйти, не смотреть, как она собирает вещи и выходит из моей квартиры и из моей жизни.

А: Хорошо. Приезжай около двух?

В: Я приеду.

А: Вера?

В: Да?

А: Я скучаю по тебе. По настоящей тебе. Не по этой отстраненной версии, которая не хочет со мной говорить.

Сообщение висит на экране, каждое слово, как маленький удар. Потому что она права. Я была отстраненной. Я давала ей отредактированную версию себя — ту, у которой все под контролем, ту, что справится с чем угодно, капитана, который никогда не ломается. И я закрывала от нее все грязные, сломанные части. Те, что просыпаются в три утра в холодном поту. Те, что не могут перестать прокручивать тот вызов. Те, что не умеют быть уязвимыми, не умеют впускать кого-то, не умеют признавать, что я не такая сильная, как все думают.

В: Я тоже по тебе скучаю.

Это правда. Боже, это такая правда. Я скучаю по ней так сильно, что физически больно, ноющая боль в груди, которая не имеет ничего общего с усталостью и все с тем, что я отталкивала единственного человека, который мог бы понять, который мог бы помочь, который мог бы этого хотеть.

А: Увидимся завтра.

Я кладу телефон и просто стою на кухне, слишком уставшая, чтобы двигаться, слишком на взводе, чтобы спать. В квартире тихо, только гул холодильника, далекий шум машин за окном, звон в ушах — то ли от усталости, то ли от тревоги, то ли от всего вместе.

Завтра. У меня есть время до завтра, чтобы понять, что я скажу ей. Как объяснить, что работа, которую я люблю, это то, что разрывает меня на части. Что я приняла правильное решение, а оно все равно кажется неправильным. Что я боюсь показать ей, как я ломаюсь, потому что вдруг она решит, что я не стою хлопот? Что, если она посмотрит на меня так же, как я смотрю на себя — как на что-то сломанное, что нельзя починить?

У меня нет ответов. Нет ничего, кроме усталости, чувства вины и твердого знания, что завтра будет больно. Что мне придется открыться так, как я не открывалась ни перед кем, наверное, вообще никогда. Что мне придется показать ей те части себя, которые я так старательно прячу.

Но Хейз была права. Так нельзя дальше. Нельзя жить на пустом месте, отгораживаться от людей, притворяться, что я в порядке, когда разваливаюсь на куски. Нельзя позволять этой работе пожирать все до тех пор, пока от меня ничего не останется за пределами этих стен, этой формы, этой личности, которую я выстроила как капитан Доннелли, у которой все под контролем.

Так что завтра я поеду в студию к Айрис. Попытаюсь объяснить. Попытаюсь впустить ее. И если она решит, что от меня слишком много хлопот, что я слишком сломана, слишком недоступна для настоящих отношений — что ж. По крайней мере, я попыталась.

По крайней мере, я дам ей правду вместо дистанции и отговорок.

По крайней мере, у меня хватит смелости рискнуть разбиться, а не просто медленно отключаться, пока не останется ничего, что можно разбить.

Я падаю в кровать, даже не переодевшись, не заморачиваясь почистить зубы или умыться. Просто заползаю под одеяло в своей мятой форме и закрываю глаза. И впервые за две недели я сплю всю ночь.

Без снов. Без кошмаров. Только темнота, изнеможение и знание, что завтра все изменится.

Так или иначе.