15. Айрис

Мой телефон будит меня в шесть утра, настойчиво вибрируя о молочный ящик, который служит мне тумбочкой.

Я шарю рукой в поисках телефона, глаза еще толком не открылись. Думаю, это Вера пишет. Или, может, Таша с очередной срочной проблемой в галерее. Но экран забит новостными уведомлениями. Все они твердят одно и то же:

СРОЧНО: Крупный пожар в здании в центре города. Сообщается о многочисленных пострадавших. На месте работают пожарные.

До меня не сразу доходит смысл прочитанного. А потом внутри все обрывается, будто я промахнулась мимо ступеньки.

Я сажусь в кровати слишком быстро, простыни путаются в ногах. Пальцы, как ватные, елозят по экрану, пока я открываю новостное приложение.

Экран заполняет прямая трансляция. Из верхних окон кирпичного здания вырываются языки пламени — ярко-оранжевые, свирепые на фоне бледного рассветного неба. Изнутри валит густой черный дым, закрывая половину улицы. В кадре толпятся пожарные машины — красные, с хромированными деталями, мигающими проблесковыми маячками. Шланги извиваются по мокрому асфальту, а пожарные в боевой экипировке двигаются сквозь хаос так слаженно, словно каждое их движение заранее отрепетировано.

Я лихорадочно ищу глазами номера машин. Пульс так колотится где-то в горле, что я буквально чувствую его вкус.

Пожарная машина одиннадцать. Одиннадцатая автолестница.

Из легких будто разом выбивает весь воздух.

Это ее часть. Это смена Веры. Она сейчас там, где-то в этом кадре. Скорее всего, уже внутри полыхающего здания, пока я сижу здесь, в перепачканной краской постели, и тупо пялюсь в экран.

Я сразу же ей звоню. Автоответчик. Записанный голос звучит так спокойно, так уверенно: — «Вы позвонили капитану Доннелли, оставьте сообщение», и от этого становится только хуже, на записи она в порядке. А сейчас может быть совсем не в порядке.

Я тут же отправляю сообщение. Вдруг текст она увидит раньше, чем прослушает голосовую. Вдруг она просто занята. Вдруг телефон остался в машине. Вдруг с ней все хорошо.

Я смотрю прямую трансляцию, пытаясь выцепить ее взглядом в этом мельтешении пожарных и техники. Но в экипировке они все одинаковые — объемные куртки, каски, маски. Камера слишком далеко, лиц не разобрать, а дым то и дело затягивает весь кадр. Я вижу только движение. Спешку. Этот странный, четко организованный хаос людей, которые бегут не от опасности, а прямо к ней.

Ведущая новостей говорит о том, что внутри могли остаться люди, о том, что спасательная операция продолжается. Ее голос звучит профессионально — сдержанно обеспокоенно, но отстраненно. Словно она озвучивает документальный фильм, а не рассказывает о людях, которые, возможно, прямо сейчас умирают.

Я чувствую привкус желчи.

Я снова ей пишу.

Конечно нет. Она работает. Наверняка сейчас внутри этого здания, делает свое дело, как всегда — уверенный, собранный капитан, который врывается в горящие дома так, будто в этом нет ничего особенного.

Вот только это не «как будто так и надо». Это до усрачки страшно. А я сижу здесь, в своей мастерской, совершенно бесполезная, смотрю в экран и изо всех сил пытаюсь не сорваться.

Я звоню снова. Один гудок, второй, третий. Голосовая.

Пишу ей опять.

Понимаю, что веду себя навязчиво. Понимаю, что она занята. Но ничего не могу с собой поделать. Чем дольше от нее ни слуха ни духа, тем ярче мое воображение рисует самые страшные сценарии. Рушатся перекрытия. Стены падают. Огонь быстрее, чем она. Ее голос в моей голове из той самой первой ночи: «Могло быть и хуже». Шрам на челюсти от упавшей балки. Сколько раз она была на волосок от гибели, а я даже не знаю?

Что, если она пострадала? Что, если ее завалило в том здании? Что, если...

Я заставляю себя остановиться. Вера — профи. Она в этом деле уже больше двадцати лет. Она знает, что делает. Она выжила в этой работе два десятилетия. Выживет и сейчас.

Но люди умирают, делая то, в чем они профи. Новости полны историй о пожарных, которые не вернулись домой. Опытных пожарных. Осторожных пожарных. Таких, которые делали все правильно, но все равно оказались в гробу под флагом.

Пытаюсь работать — надо отвлечься, занять хоть чем-то руки. Достаю заказной холст, беру кисть, смотрю на пустую поверхность. Рука так трясется, что о ровных линиях можно забыть. Бросаю кисть, вытираю перепачканные краской пальцы о комбинезон, снова хватаю телефон.

Новых сообщений нет.

Новостной поток продолжается. Теперь берут интервью у какой-то соседки — она успела выскочить, рассказывает, как услышала сигнализацию, как почуяла запах дыма. Камера снова наезжает на здание. Еще больше дыма. Еще больше огня. Я смотрю, как пожарные двигаются парами, тащат оборудование, переговариваются жестами, смысла которых я не понимаю.

Веры нигде не видно.

Каждые несколько минут я обновляю ленту, проверяю обновления. Проверяю сообщения. Голосовую. Ничего.

Около восьми утра в новостях показывают, как пожарные выносят кого-то на носилках. Камера приближается — пожарный, защитная куртка расстегнута, под ней видна футболка департамента, рука перевязана и зафиксирована. Я не вижу, кто это, лица не разобрать, но по позвоночнику все равно пробегает холодок.

Пишу ей: «Я уже паникую».

Теперь я мечусь по комнате, сжимая телефон в руке, краска размазана по комбинезону — попытка поработать провалилась. Студия внезапно стала слишком маленькой, стены давят. Надо выйти. Пробежаться, прогуляться, сделать хоть что-то, кроме бессмысленного пяления в экран и накручивания себя.

Но что, если Вера позвонит, пока меня нет? Что, если я пропущу?

Вот оно что значит — встречаться с пожарным, осознаю я. Не только гордость от того, что ты с кем-то, кто спасает жизни. Не только сексуальная форма, профессионализм и сила. Но и это тоже. Этот постоянный, фоновый ужас, что случится что-то плохое. Что однажды она может не вернуться. Что мне позвонят не с ее номера, а из департамента, и чей-то осторожный голос скажет, что произошел инцидент.

Умом я это знала. Знала, когда впервые увидела ее в защитной экипировке, знала каждый раз, когда она рассказывала о вызовах, о пожарах и о том, как была на волосок от смерти, и рассказывала так, будто это обычное дело. Но знать и чувствовать — это две огромные разницы.

Знать — это абстракция. Статистика, риски, реальность профессии. Чувствовать же — это когда у тебя внутри все обрывается, и ты не можешь вздохнуть.

Вот оно, это чувство — сидеть в восемь утра на полу, перепачканном краской, уставившись в телефон, представляя ее искалеченной или того хуже, и быть абсолютно бессильной что-либо с этим сделать.

Около девяти тридцати телефон наконец вибрирует. Вера. Пишет, что с ней все в порядке, но Ривера пострадала.

Облегчение такое сильное, что почти физически больно. Руки трясутся, пока я перечитываю сообщение раз, другой, третий, чтобы убедиться, что не ошиблась. С ней все хорошо. Она жива. Она пишет мне, а значит, она в сознании, а не в больничной палате и не того хуже.

Но Ривера пострадала. Ее лейтенант, та женщина, которая подкалывает Веру и которой, по всему видно, Вера небезразлична. Значит, это ее выносили на носилках. Значит, это она была в кадре.

Вера пишет, что рухнуло перекрытие. Пол провалился, когда они были внутри. Когда Вера была внутри.

Картинка врезается в сознание раньше, чем я успеваю ее остановить — деревянные балки ломаются, внизу огонь, кто-то падает. Ривера падает. Вера рядом, достаточно близко, чтобы видеть, достаточно близко, чтобы на ее месте могла быть она.

На ее месте могла быть та, кто падает. Та, кто пострадала. Та, кто на носилках. Та, кто вообще не вышла.

Я заставляю себя дышать. Вдох носом, выдох ртом, как я выучила на том единственном занятии по йоге, после которого решила, что это не мое. Она в порядке. Она сказала, что в порядке. Уставшая, но в порядке.

Пишу ей: «Я хочу тебя видеть».

Мне нужно ее увидеть. Нужно прикоснуться к ней и убедиться, что она действительно в порядке, что она настоящая, живая, невредимая. Нужно посмотреть ей в лицо и увидеть доказательство того, что она дышит, двигается, живет.

Она отвечает. Она все еще на станции. Надо работать.

Ну да. Конечно. У нее обязанности. Ее команда нуждается в ней. Ривера нуждается в ней. Департаменту нужны рапорты, бумажки и всякая бюрократическая херня, которая сыпется после тяжелого вызова. Я могу подождать. Я должна подождать.

Предлагаю приехать в больницу или просто быть у нее дома, чтобы дождаться.

Три точки появляются и исчезают. Снова появляются. Снова исчезают. Будто она что-то печатает, стирает, пробует снова.

Наконец:

Она пишет, что когда доберется до дома просто завалится спать. Хочет перезвонить мне позже.

В этом ответе есть что-то не то. Не то чтобы неправильно, но отстраненно. Будто она ставит меня на паузу, занимаясь сперва более важными делами. Будто я пункт в списке задач, до которого она доберется, когда появится время.

Что, в общем-то, справедливо. Её лейтенант пострадала. Был пожар. Кто-то получил травму у нее на глазах, под ее командованием. Она вымотана. Она разбирается с последствиями, с бумагами, навещает пострадавших в больнице. А я тут веду себя как эгоистка, требуя ее внимания.

Я веду себя как нуждающаяся. Навязчивая. Та девушка, которая все превращает в историю о себе, даже когда у партнера явные проблемы.

Пишу ей, что буду здесь, когда она будет готова. Я изо всех сил стараюсь не быть навязчивой. Стараюсь быть понимающей.

Я смотрю на экран, на эти последние три слова. На всплывающее предложение автозамены, которая услужливо предлагает: «Я тебя люблю».

Пальцы двигались быстрее, чем мозг успевал сообразить — мышечная память от всех тех раз, когда я печатала эти слова другим людям. Друзьям, семье, бывшим. Пришлось быстро жать назад, чтобы стереть, прежде чем отправить. Слишком рано. Слишком рано для такого, особенно по смс, особенно сразу после тяжелого вызова, когда она, скорее всего, в шоке и на адреналине, и последнее, что ей сейчас нужно, это романтические разборки.

Но я думала об этом. Думала уже несколько дней, может, недель. Это пугающее, слишком быстрое чувство, которое нарастало с каждой нашей встречей. Каждый раз, когда она смотрит на меня так, будто я — произведение искусства, достойное изучения. Каждый раз, когда она пускает меня за свои осторожные стены.

Я влюбляюсь в нее. Возможно, уже влюблена. А она сегодня чуть не погибла и даже не позвонила мне.

Я откладываю телефон и пытаюсь вернуться к работе. Беру кисть. Смотрю на холст. Та транс-женщина, которую я должна рисовать в честь ее первого года на гормонах, заслуживает лучшего, чем те дрожащие линии, что я смогу выдать сейчас.

Я выдерживаю, наверное, час, прежде чем снова проверяю телефон. Новых сообщений нет.

Мою кисти, которые уже вымыла. Перебираю тюбики с краской по цветам — хотя они и так уже разложены. Сортирую референсные фото, которые не нужно сортировать. Все, лишь бы занять руки, лишь бы они не тянулись к телефону каждые тридцать секунд.

К вечеру я сдаюсь и звоню ей. Четыре гудка, каждый длиннее предыдущего, и голосовая. Опять ее спокойный записанный голос. Профессиональный. Сдержанный. Все, что я в ней люблю и все, что сводит меня с ума прямо сейчас.

Я оставляю ей голосовое сообщение.

Занимаю себя уборкой в студии — по-настоящему уборкой, а не просто перекладыванием куч с места на место. Протираю поверхности, которые не нуждаются в протирке. Подметаю пол. Раскладываю материалы, которые уже разложены. Около трех я снова пишу ей — не могу удержаться.

Пишу: «Как ты? Проверяю, как дела».

Она отвечает, что собирается спать.

Семь слов. Вот все, что я получаю. Семь слов после того, как я смотрела в прямом эфире, как ее станция тушит пожар, после часов ужаса и тревоги, после того, как предлагала быть рядом в любой нужной ей форме.

Я пишу снова: «Позвони, когда проснешься».

Она говорит, что позвонит.

Но она не звонит. К восьми вечера я пытаюсь не обижаться. Она вымотана. Ей нужен отдых. Она не спала уже — сколько, двадцать четыре часа? Больше? Конечно, она не звонит. Конечно, она спит. Я навязываюсь. Нуждающаяся. Худшая версия девушки.

Я пишу снова, стараясь держать тон легким. Спокойным. Без требований.

Я: Надеюсь, ты хорошо отдыхаешь.

Тишина.

Через пятнадцать минут:

Я: Не торопись с звонком. Отдыхай.

Опять ничего.

Ещё через пятнадцать:

Я: Я здесь, когда я буду тебе нужна.

Я засыпаю с телефоном на подушке, звук на полную, чтобы не пропустить, если она позвонит. Просыпаюсь каждые пару часов, тянусь в темноте, проверяю экран. Ничего. Ни пропущенных, ни сообщений. Только время светится в ответ — 23:47, потом 2:13, потом 4:52.

Утро пятницы. Я уже по-настоящему волнуюсь. Не за ее физическую безопасность — я знаю, что она дома, отдыхает, жива. Но за эту тишину. За то, как она отгородилась от меня после того звонка. За то, что она не говорит со мной, хотя я дала понять, что я рядом, я готова, я никуда не ухожу.

Пишу снова.

Я: Доброе утро. Как ты себя чувствуешь?

Проходит час. Я завариваю кофе — ужасный растворимый, над которым она бы посмеялась, — и смотрю в телефон, пока пью.

Наконец ответ:

В: Привет. Прости, все еще вымотана. Сегодня буду отдыхать. Поговорим завтра?

Завтра. Не сегодня, не вечером, не через пару часов, когда она отдохнет. Завтра.

Она отодвигает меня еще на день. Еще двадцать четыре часа молчания, гаданий, неизвестности — мы в порядке или что-то сломалось в том пожаре?

Я: Конечно. Береги себя. Я думаю о тебе.

В: Спасибо.

Это одно слово звучит как захлопнувшаяся дверь. Вежливо. Отстраненно. Так говорят со знакомым, а не с тем, с кем спишь уже несколько недель. Не с тем, кто смотрел, как ты чуть не погибла, по новостям.

Я пытаюсь дать ей пространство. Пытаюсь сосредоточиться на работе, на заказе, который сдавать через две недели, на чем угодно, кроме того, что моя девушка — мы вообще пара? М так и не определились с этим — отдаляется от меня, и я не знаю, как это исправить.

Суббота проходит с минимальным контактом. Пара сообщений, все от меня, все с ответами в одно-два слова, которые ничего не говорят.

Я: Хочешь выпить кофе позже?

В: Не могу. Работа.

Я: Завтра?

В: Не уверена. Надо посмотреть график.

Воскресенье хуже. Она не отвечает вообще до вечера, а когда отвечает — с объяснением, которое должно меня успокоить, но не успокаивает.

В: Прости. Завал с графиками замен. Ривера как минимум на месяц выбыла, так что я беру дополнительные смены.

И вот оно. Причина, которая звучит логично, ответственно и совсем в духе Веры. Брать дополнительные смены, потому что лейтенант выбыла. Подменять свою команду, потому что так поступает хороший капитан. Ставить работу на первое место, потому что работа всегда на первом месте.

Это должно меня успокоить. Должно объяснить молчание и отстраненность.

Не успокаивает.

Я: Я понимаю. Как думаешь, когда у тебя появится свободное время?

В: Пока не знаю. Сейчас полный хаос.

Я: Хорошо. Просто дай знать. Я скучаю.

Я смотрю на эти три слова — я скучаю — и гадаю, звучат ли они для нее так же жалко, как для меня самой. Навязчивая девушка скучает по своей занятой партнерше. Нуждающаяся художница, которая не умеет встречаться с кем-то, у кого настоящая работа, серьезная работа, работа, которая действительно имеет значение.

В: Я тоже скучаю.

Но не чувствуется, что она скучает. Чувствуется, что она где-то далеко, разбирается с чем-то, до чего я не могу достучаться, и она не пускает меня внутрь. Мне кажется, что она делает все на автомате — говорит правильные слова, отправляет ожидаемые ответы, но держит меня на расстоянии вытянутой руки.

В понедельник утром я в студии пытаюсь рисовать, когда звонит телефон. На секунду сердце подпрыгивает — Вера звонит, а не пишет, наконец-то готова поговорить по-настоящему, но это всего лишь Таша, владелица галереи.

— Привет, дорогая. Проверяю, как там заказ. Клиент интересуется сроками.

Точно. Работа. Реальный мир. Все, что не относится к моим отношениям, которые, возможно, разваливаются. Обязанности, которые я могу контролировать.

— Две недели, — говорю я, глядя на едва начатый холст. — Сделаю за две недели.

— Уверена? Ты звучишь рассеянно.

— Все нормально. Просто разбираюсь с личным.

— Пожарная? — многозначительно произносит Таша. Она следит за всей историей с тех пор, как я рассказала ей про открытие галереи, про встречу с Верой, про то, как быстро все развивается. — Как у вас?

— Не знаю, — это признание на вкус как провал. Будто я уже сдаюсь, хотя сама не поняла, за что вообще борюсь. — Кажется, я все порчу.

— Ты или она?

— Может, мы обе? — я смотрю на холст перед собой, едва начат, даже близко не то, чем должен быть, совсем не похож на тот образ, с которым я брала заказ. — Она отдаляется, а я не знаю, надо ли давить или дать ей пространство, или что вообще.

— Ты ее спрашивала?

— Как спросить, чтобы не звучать как навязчивой?

— Просто спросить, — голос ее мягкий, терпеливый. Она через это проходила — встречалась, выходила замуж, разводилась, снова встречалась. Она знает, как это работает, в отличие от меня. — Общение, Айрис. Пользуйся словами. Скажи ей, что чувствуешь.

После того как мы прощаемся, я смотрю в телефон. Таша права. Я знаю, что она права. Мне надо реально поговорить с Верой, а не просто переписываться в надежде, что она волшебным образом раскроется. Надо сказать то, что я думаю, вместо того чтобы ходить вокруг да около с «проверяю, как ты» и «надеюсь, у тебя все хорошо».

Я звоню ей. Один гудок, два, три, четыре. Каждый гудок — как маленькая смерть. Потом голосовая. Ее спокойный, сдержанный голос просит оставить сообщение.

— Привет, это я. Я... — что мне вообще сказать? Как уместить неделю тревоги, боли и растерянности в голосовое сообщение, которое не прозвучит обвинительно, навязчиво или отчаянно? — Я скучаю. Я знаю, ты занята работой, Ривера выбыла и все такое, но я скучаю. И я волнуюсь за тебя. Мы можем поговорить? По-настоящему, а не просто перепиской? Перезвони, когда сможешь.

Проходят часы. Я работаю над заказом, впервые за несколько дней есть реальный прогресс, но все это время я знаю, что телефон лежит на столе и молчит.

Никакого ответа.

Вечером я пишу ей — не могу остановиться.

Я: Ты слушала мое голосовое?

В: Да, прости. Была на станции. Тут полный бардак.

Я: Когда я могу тебя увидеть? Я очень хочу тебя увидеть.

В: Не знаю. Может, на следующей неделе? Я беру двойные смены, чтобы закрыть дыры.

На следующей неделе. Прошла уже почти неделя после пожара, а она говорит «может, на следующей». Может. Не «обязательно», не «я найду время», не «я тоже скучаю, нам надо поговорить». Просто «может, на следующей», если она сможет втиснуть меня в свой график, если работа позволит.

Я: Вера, у нас все в порядке?

Три точки появляются и исчезают. Снова появляются. Исчезают. Она что-то печатает, стирает, пробует снова. Что она пытается сказать? Какие слова выбирает и отвергает?

Наконец:

В: Конечно. Просто стресс на работе. Скоро позвоню.

«Конечно». Как будто сам вопрос абсурден. Как будто все нормально, а я придумываю проблемы на пустом месте.

Я: Обещаешь?

В: Обещаю.

Но вторник проходит — звонка нет. Среда — то же самое. К четвергу — прошла целая неделя после пожара, после того как она чуть не погибла, после того как она перестала пускать меня внутрь, я уже не просто волнуюсь.

Мне больно.

Я пишу снова, не в силах сдержать остроту в словах, хотя знаю, что не стоило бы.

Я: Я не слышала твоего голоса почти неделю. Мы можем, блять, поговорить?

В: Я знаю. Прости. Просто я в полной заднице. Ривера восстанавливается дольше, чем ожидалось, я закрываю кучу смен.

Я: Я понимаю, что работа, это важно. Но мне надо знать, что у нас все в порядке. И С ТОБОЙ тоже все в порядке.

В: Я в порядке. Просто нужно время, чтобы со всем этим справиться.

Я: Сколько времени?

Тишина.

Я смотрю на телефон, на этот вопрос без ответа, повисший между нами, как дым, и понимаю, что она, возможно, и сама не знает. Или знает, но не хочет мне говорить. Может, она уже все решила и просто ждет, чтобы я догадалась сама, чтобы ей не пришлось говорить это вслух и ставить точку.

Так или иначе, я сижу здесь, в своей студии, перепачканной краской, и скучаю по кому-то, у кого, видимо, нет времени скучать по мне в ответ, и я не знаю, что с этим делать.

Поэтому я делаю то, что всегда делаю, когда чувствую что-то слишком большое, чтобы это вынести, — я рисую.

Достаю новый холст и начинаю работать. Не заказ, не то, что я должна делать. Не то, что можно продать, показать или объяснить. Просто чувства — цветом и формой. Темно-синие и серые тона, резкие линии, ощущение, что тянешься к чему-то, что ускользает. Грубые мазки, которые не смешиваются, края, которые не смягчаются, композиция, которая не складывается.

Проходят часы. Телефон лежит безмолвно на столе рядом с палитрой, экран погас.

И я рисую, рисую, рисую, пытаясь понять, что это значит, когда человек, в которого ты влюбляешься, решает, что ему нужно пространство, именно в тот момент, когда он тебе нужен ближе всего. Пытаясь понять, это похоже на начало конца или здесь еще есть за что бороться.

Пытаясь решить, должна ли я продолжать тянуться к ней или пора учиться отпускать.

Я говорю себе это, натягивая одеяло на голову и пытаясь заснуть.