18. Вера

Утро вторника, почти семь утра, я дописываю бумаги по окончании смены.

Эти двадцать четыре часа прошли лучше, чем я ожидала. Я присутствовала во всем — делала свою работу, а не просто имитировала движения, общалась с командой, а не пряталась в кабинете. Медицинские вызовы, проверка оборудования, обучение новичка работе с лестницей. Обычные сменные дела, которые снова ощущались нормальными, а не невозможными.

Но я еще и считала каждый час. Знала, что когда смена закончится, я поеду к Айрис. Что она ждет меня. Что мы сказали друг другу «люблю» — и это было по-настоящему.

Торрес уже сдала дела смене. Хейз делает финальный обход. Стажер почти спит на ходу после своих первых полных суток — я помню это чувство, эту ломоту в костях пополам с гордостью, что справился.

Я тоже вымоталась — хорошо вымоталась, по-честному, но под усталостью гуляет предвкушение. Два выходных. Сорок восемь часов до следующей смены.

Сорок восемь часов, которые я хочу провести с Айрис.

В дверях кабинета появляется Хейз.

— Доброе утро, Кэп, — она вглядывается в мое лицо. — Хорошая смена?

— Очень хорошая, — так и было. Присутствовала во всем: в вызовы, тишина между ними, командная динамика. Не идеально, но хорошо. — У тебя как?

— Нормально, — она опирается плечом на косяк. — Ты выглядишь иначе. Лучше, чем последние недели.

— Меньше похожа на труп, больше на человека, — уточняю я.

— Именно, — Хейз скрещивает руки. — Хорошие выходные?

— Очень хорошие, — я подписываю последний рапорт, закрываю папку. — Кое-что прояснила.

— Художница?

— Художница, — я встаю, забираю сумку из-под стола. — У нас все хорошо. Правда хорошо.

— Я рада, — Хейз отступает, пропуская меня. — Ты заслужила. А теперь вали домой. Спи. Увидимся в четверг.

— Спасибо, Хейз.

— Не благодари раньше времени. Когда вернешься, поможешь с инвентаризацией. Ты на прошлой неделе рассортировала медикаменты по цветам радуги.

Я морщусь:

— Настолько все плохо?

— Настолько рассеянно, — но она улыбается. — А теперь сваливай, пока я не придумала тебе еще работу.

Дорога домой занимает двадцать минут в утренних пробках. Город просыпается — народ на работу, открываются кофейни, солнце уже припекает, но только семь утра. В квартире душно, когда я захожу — кондиционер не работал все двадцать четыре часа.

Я быстро принимаю душ, смывая запах дыма и станционную грязь. Переодеваюсь в гражданское — джинсы и мягкую серую футболку. Стою перед шкафом целую минуту, решая: собрать сумку к Айрис или просто считать, что вернусь сюда вечером.

Собираю сумку. Два выходных — я хочу провести их с ней.

Пишу ей сообщение перед выходом.

В: Смена закончилась. Можно зайти?

Ответ приходит мгновенно.

А: ДА. Я не спала с пяти, ждала, пока ты освободишься. Приходи. Сварю кофе.

В: Настоящий кофе или растворимый?

А: ...растворимый. Но я сварю его с ЛЮБОВЬЮ.

В: Я принесу настоящий.

А: Мой герой.

Я останавливаюсь у кофейни возле ее дома той, что открывается в шесть для ранних пташек, и беру два больших латте и пакетик круассанов. К тому моменту, как я поднимаюсь по лестнице на ее четвертый этаж, в студию, я уже дрожу от предвкушения, кофеина и дурацкого счастья от того, что у меня есть целых два дня с ней.

Она открывает дверь до того, как я успеваю постучать.

— Ты привезла настоящий кофе, — говорит она, глядя на стаканчики как на священные реликвии.

— И еду.

— Я тебя люблю, — она забирает один стаканчик, отпивает и издает вполне себе неприличный стон. — Ладно, кофе я люблю, но тебя тоже.

— Приятно знать, кто на первом месте.

— Ты очень высоко, — она тянет меня внутрь за свободную руку. — Сразу после хорошего кофе и художественных принадлежностей.

В студии пахнет краской, скипидаром и ею, тем знакомым запахом, который почему-то стал для меня домом. Она уже работала. Свежая краска на руках, на мольберте — новый холст. Вчерашний заказ отставлен в сторону, сохнет.

— Ты давно не спишь, — замечаю я.

Она снова отпивает кофе, прикрывая глаза от удовольствия.

— Не могла уснуть. Думала о том, что ты приедешь.

— Это... вообще-то очень мило.

— Я очень милая, — она ухмыляется. — И очень уставшая. Но милая.

Мы устраиваемся на ее матрасе с кофе и круассанами, сидим друг напротив друга по-турецки, как на пикнике. Утренний свет сочится сквозь занавешенные тканью окна, окрашивая все в золото.

— Как прошла смена? — спрашивает она, отрывая кусочек круассана.

— Хорошо. Очень хорошо, — я прокручиваю в голове эти двадцать четыре часа, вызовы, тренировки, ритм станции. — Я снова чувствовала себя собой. Присутствовала. Не просто делала вид.

— Я рада, — она тянется и берет мою руку, большим пальцем выписывая круги на ладони. — Ты заслуживаешь чувствовать себя собой.

— Я постоянно это слышу, — но я улыбаюсь. — Ты, Хейз, Торрес. Похоже, все заметили, что я была развалиной.

— Ты не была развалиной. Ты переживала травму, — ее голос звучит мягко, но твердо. — Это разные вещи.

— Все равно. Я могла бы справиться лучше.

— Может быть. Но ты справилась так, как справилась, и мы через это прошли, — она сжимает мою руку. — Это главное.

Мы едим в уютной тишине. Я наблюдаю за ней — краска в волосах, синяя полоса на подбородке, и как она ест круассаны так, будто это сокровище, хотя крошки летят во все стороны.

— О чем задумалась? — спрашивает она, заметив мой взгляд.

— О тебе, — это легче сказать, чем я думала. — О том, как мне нравится быть здесь с тобой. Как хорошо.

— Осторожно, Капитан. Опять становишься сентиментальной.

— Может быть, — я наклонилась и поцеловала ее, чувствуя вкус масла и кофе. — Это проблема?

— Ни капли, — она ставит кофе, берет мое лицо в ладони. — Я люблю сентиментальную Веру.

— В отличие от кого?

— О, есть столько версий, — она ухмыльнулась. — Есть капитан Вера — собранная и контролирующая все. Есть утренняя Вера — ворчливая, пока не получит кофе. Есть Вера после смены — приезжает с латте и круассанами, — она целует меня после каждого пункта. — И есть эта Вера. Которая впускает. Которая говорит «люблю» и действительно так думает.

— А что с этой Верой? — шепчу я у ее губ.

— Эта Вера — моя любимая, — она аккуратно толкает меня назад, и я падаю на матрас, она опускается следом. — Такую Веру я хочу оставить себе.

— Оставляй, — я притягиваю ее ближе, чувствуя, как ее вес ложится на меня. — Всех Вер. Даже ту, что нервно раскладывает по радуге.

— Хорошо, — она целует мою шею, челюсть, снова находит мои губы. — Потому что я планирую оставить тебя себе надолго.

— Надолго?

— Начнем с сорока восьми часов, а там посмотрим.

Мы теряемся друг в друге — медленные поцелуи, которые становятся жаркими, руки, которые теперь знают, где касаться, легкая близость людей, которые делали это раньше и хотят сделать снова. Это не похоже на отчаянную потребность первых дней, не похоже на эмоциональную напряженность этих выходных. Это удобно. Привычно. Настоящее.

Когда мы наконец выныриваем за воздухом, кофе остыл, а круассаны забыты.

— Надо бы их доесть, — говорит Айрис, даже не думая сдвигаться с места, где она распласталась на мне.

— Наверное.

— Или можно остаться здесь.

— Мне второй вариант нравится больше.

Она приподнимается на локте, глядя на меня сверху.

— Можно спросить?

— Конечно.

— Что хочешь делать? Эти два дня. Можем выйти, погулять, быть людьми, которые покидают студию. Или... — она замолкает.

— Или остаться здесь, — заканчиваю я. — Только мы. Никаких обязательств.

— Это не будет скучно?

— С тобой? — я убираю прядь с ее лица. — Никогда.

— Хороший ответ, — она снова устраивается на мне. — Потому что я очень надеялась, что ты так скажешь. Я хочу тебя всю для себя на сорок восемь часов.

— Я твоя.

В итоге мы все-таки доедаем круассаны — холодные, уже черствые, но все равно вкусные. Айрис варит свой ужасный растворимый кофе, и я все равно пью, потому что она его сделала. Мы болтаем ни о чем и обо всем — о ее дедлайне по заказу, о моем заседании комиссии на следующей неделе, о том, заказать ли продукты или просто питаться доставкой два дня.

— Доставка, — голосует Айрис. — Я не доверяю ни одной из нас готовку.

— Ты не доверяешь себе готовку. Я вполне способна.

— Тогда готовь ты, а я буду смотреть и оказывать моральную поддержку.

— Вообще-то это так не работает.

— Теперь работает, — она ухмыльнулась. — Таковы правила отношений со мной. Я предоставляю моральную поддержку и энтузиазм. Ты предоставляешь реально работающие навыки.

— Эти отношения очень неравномерны.

— И все же ты здесь, — она целует меня.

Она права. Я здесь добровольно, с собранной сумкой, планируя провести два дня в ее заляпанном краской хаосе. И я не могу представить ни одного другого места, где хотела бы оказаться.

Остаток утра мы проводим в постели — разговариваем, дремлем, целуемся как подростки. Около полудня она наконец встает поработать над заказом, а я устраиваюсь в ее единственном приличном кресле с книгой, которую пытаюсь дочитать уже несколько месяцев.

Это по-домашнему. Уютно. Она пишет, я читаю, и время от времени кто-то из нас встает — за водой, в ванную или просто поцеловать другую, потому что может.

Вот так выглядят отношения, думаю я. Не только большие моменты — признания, ссоры, примирения. Но вот это. Легкое товарищество. Параллельное существование. Выбор просто быть вместе.

— Чему ты улыбаешься? — спрашивает Айрис, не отрываясь от холста.

— Тебе.

— Врушка. Ты читаешь.

— Я улыбаюсь тебе, читая.

— Очень талантливо с твоей стороны, — оо она тоже улыбается. — Многозадачность.

Около трех мы заказываем тайскую еду. Едим на полу, как всегда, делясь контейнерами и воруя друг у друга из тарелок. Айрис рассказывает мне о звонке из галереи в Сиэтле — они хотят три работы для ноябрьской выставки, что одновременно волнующе и пугающе.

— Тебе надо соглашаться, — говорю я.

— Это куча работы. Три готовые картины за три месяца.

— Ты справишься.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты блестящая, целеустремленная и никогда не отступаешь перед вызовом, — Я ворую спринг-ролл из ее контейнера. — И потому что я буду рядом, чтобы убедиться, что ты иногда ешь и спишь.

— Ты очень уверена в моих способностях.

— Я очень уверена в тебе, — я не шучу. — Ты скажешь Сиэтлу «да».

Она долго меня разглядывает.

— Да. Скорее всего, скажу.

— Вот и хорошо.

Вечер мы проводим на ее матрасе, переплетясь телами, пока городской шум просачивается сквозь окна. Она выводит узоры на моей руке, ее прикосновения легки и рассеянны.

— Расскажи мне что-нибудь, чего я о тебе не знаю, — произнесла она.

— Например?

— Что угодно. Удиви меня.

Я задумываюсь. Что еще не всплывало? Какие части себя я ей ещё не показала?

— В детстве я хотела быть лесничим, — говорю я наконец. — Не пожарным. Лесничим.

Она приподнимается на локте заинтригована. Волосы падают на плечо, и я протягиваю руку заправить их ей за ухо.

— Правда?

— Да. Я обожала ходить в походы, жить в палатке, быть на природе. Думала, проведу жизнь где-нибудь в горах, — я улыбнулась воспоминанию. — Родители были в восторге. Гораздо безопаснее, чем пожары.

— Что изменилось?

— Я съездила на учебный выезд с пожарной службой в выпускном классе. Это должно было быть для школьного проекта по профориентации, — та смена, то, как все встало на свои места, я помню это в точности. — Мы выехали на аварию. Ничего серьезного, но я смотрела, как они работают, и просто... поняла. Вот чем я должна заниматься.

— А родители?

— С ума посходили, — я смеюсь, а она ухмыляется и наклоняется нежно меня поцеловать. — Они уже представляли меня в каком-нибудь симпатичном безопасном парке, и тут я внезапно подаю документы в академию. Со временем смирились. В основном.

— Они переживают? — она снова устраивается на мне, головой на моем плече.

— Каждый день, наверное, — я притянула ее ближе, моя ладонь скользит вверх-вниз по ее спине. — Но больше не говорят об этом. Спустя двадцать два года.

— А ты? — спросила она. Ее пальцы находят мои, переплетаясь. — Ты переживаешь?

— О работе?

— О том, что пострадаешь. Что однажды не вернешься домой.

Это честный вопрос. Такие редко задают напрямую. Я поднимаю наши сплетенные руки и целую ее костяшки.

— Иногда, — призналась я. — Но не так, чтобы это меня остановило. Это как... Ты знаешь, что есть риск, но доверяешь своей подготовке. Доверяешь команде. Доверяешь тому, что ты достаточно хороша, чтобы справиться.

— Пока однажды этого не окажется недостаточно, — ее голос тих, и я чувствую, как она чуть напрягается рядом со мной.

— Пока не окажется недостаточно, — соглашаюсь я. Я беру в руки ее лицо, заставляя посмотреть на меня. Тот пожар, травма Риверы, мужчина, которого мы потеряли, все это доказательство, что быть хорошей не всегда достаточно. — Но это часть работы. Ты принимаешь риск или ты этим не занимаешься.

Она на мгновение замолкает, продолжая выводить узоры на моей коже. Ее дыхание, то, как поднимается и опускается ее грудь, прижатая к моей, ровное, спокойное.

— Тебе страшно? — спросила я, проводя большим пальцем по ее скуле. — Встречаться с тем, кто этим занимается?

— До ужаса, — ее голос мягкий, но честный. Она поворачивает голову и целует мою ладонь. — Смотреть тот новостной репортаж, не зная, в порядке ли ты, это был один из худших дней в моей жизни. И это может случиться снова. В любую смену.

— Может, — я притягиваю ее ближе обеими руками.

— Но я вся равно это выбираю, — она поднимает на меня взгляд, и я наклоняюсь поцеловать ее в лоб, в нос, в губы — мягкими, успокаивающими поцелуями. — Я выбираю тебя. Даже если это страшно.

— Почему?

— Потому что ты того стоишь, — она произносит это просто, будто это очевидно. Ее ладонь ложится мне на грудь прямо над сердцем. — Потому что лучше иметь это — тебя — и иногда бояться, чем не иметь тебя вообще.

Я тяжело сглатываю. Целую ее снова, глубже в этот раз, пытаясь вложить в поцелуй все, что не могу выразить словами. Когда мы отрываемся друг от друга, я прижимаюсь лбом к ее лбу.

— Я тоже выбираю тебя. Хотя отношения пугают меня больше, чем пожары.

Она смеется мне в губы.

— Это очень драматично.

— Но правда. У огня есть правила. Процедуры. А отношения — это просто... хаос.

— Говорит женщина, встречающаяся с художницей, — она ухмыльнулась, целуя уголок моего рта. — Ты реально прыгнула на глубину.

— Видимо, я люблю хаос больше, чем думала, — я перекатываю нас так, что оказываюсь сверху, замыкая ее в кольцо рук. — Особенно твой хаос.

Она притягивает меня к себе для еще одного поцелуя, на этот раз более медленного и нежного. Когда мы отстраняемся, она смотрит на меня с тем выражением, которое я учусь узнавать, тем, что означает: она думает о чем-то серьезном.

— Что? — спросила я.

— Я хочу с ними познакомиться, — говорит она. — Официально. Не просто с Хейз и Торрес мимоходом, а реально встретиться. С твоей командой. С Джейми и Дэниелом.

— Ты хочешь познакомиться со всеми, — я произношу это, пробую слова на вкус. Моя команда, мой лучший друг, ввести ее в этот внутренний круг. — Реально познакомиться.

— Ага, — рна смотрит на меня снизу вверх. — Это странно?

— Нет, — это не странно. Это пугающе, и чудесно, и ровно то, чего я тоже хочу. — Мы могли бы устроить ужин. Джейми давно хочет позвать нас к себе.

— Нас, — она ухмыляется. — Мне нравится, как это звучит.

— Мне тоже.

Мы засыпаем переплетенными, и когда я просыпаюсь спустя часы посреди ночи, она все еще свернулась рядом со мной, дыша ровно и глубоко. В студии темно только городские огни просачиваются сквозь окна.

Несколько недель назад я приехала на ложную тревогу и встретила перепачканную краской художницу, которая поставила под вопрос все, что я, как мне казалось, знала о том, как впускать людей.

Теперь она моя девушка. Теперь я влюблена.

Я прижимаю ее ближе и уплываю обратно в сон, уже предвкушая завтрашний день.