Глава Пятнадцатая: Всё хорошо?

У Дазая сердце застывает, когда он видит мать в слезах и своего хмурого, недовольного отца, а также спокойного директора школы, молчаливо наблюдающего за ситуацией. Йосано Акико с серьезным выражением лица поднимается с места и мимо Дазая проходит, оборачиваясь на директора с фразой:
— Вы знаете, где меня найти. — Огай отвечает ей кивком, в то время как мать Осаму, завидев сына, всхлипывает и начинает слезы ронять.

— Осаму! Мальчик мой! — Рыдает женщина, прижимая сынишку к себе. От нее как и всегда сладко пахнет духами. Осаму невольно морщится от отвращения, чувствуя её слезы на своем воротнике, но видя суровый взгляд отца — лишь мрачнеет и прячет свое отвращение, опустив голову вниз и нехотя приобняв родную мать рукой.
— Куда, куда ты пошел после школы?! Милый, я так волновалась! Я так переживала, когда ты не вернулся домой! Ты больше не расстроишь свою мамочку? Ты больше не будешь уходить от меня? Ты не оставишь меня одну? Ты же понимаешь, я этого не переживу?

Дазай краснеет и морщится. Он пытается скрыть свое лицо, но ему начинает казаться, что его щеки настолько красные из-за стыда, что все это видят. Он почти не касается своей матери. Даже не обнимает ее полноценно. Скорее просто держит ладони на ее женской прямой спине, при этом чувствуя острое желание убрать руки.
Особенно неприятно и страшно из-за серьезного взгляда отца.

— Я плачу деньги этой школе не для того, чтобы вы не могли даже уследить за тем, где пропадает мой сын. — Его строгие тусклые глаза направлены прямо в карие, почти кровавые глаза директора школы, что с внимательным видом наблюдал за этой семьёй. За каждым из ее членов по отдельности, будто мысленно делая пометки. Директор мягко улыбнулся и взмахнул руками.

— Очень жаль, что приключилась такая беда. Конечно, мы будем уделять больше внимания нашим ученикам и займёмся этим вопросом. Приношу свои глубокие извинения от лица нашей школы. А теперь, Господин и Госпожа Дазай, я прошу вас оставить нас с вашим сыном наедине. Это не займёт много времени, уверяю вас.

Огай мягко улыбается и будто старается выглядеть дружелюбнее. Что интересно, мать первая отстраняется от сына и даже гладит мужа по руке, прося действовать согласно просьбе.
Мори Огай стал более серьезным, стоило только увидеть, что и мужчина поднялся с места.
Директор не мог не заметить полного строгости и угрозы взгляда, которым любящий отец одарил сына, прежде чем покинуть этот кабинет.

Все стихло. Они остались только вдвоем.

— О чем вы хотели поговорить? — Дазай звучит тихо, но стойко. Он стоит немного согнувшись и все ещё ощущает эту грязь на кончиках своих пальцев, которыми он касался материнской спины. Огай не может не заметить его напряжения после встречи с родителями.

— Дазай-кун. Ты выглядишь весьма взволнованно. — Мори следит взглядом за ним, на отводя глаза. У Дазая взгляд мрачный, а сам он сидит, поникнув и будто бы находясь «не здесь». Словно пытаясь абстрагироваться от всего этого происшествия и окружающих его людей.
Директор издает тяжёлый вздох, придвигает свой стул ближе к столу и склоняется ближе, говоря тише.
— Твои бинты и вчерашнее отсутствие дома как-то связано с проблемами в семье?

Огай не выглядит заботящимся или переживающим. Скорее спокойным, серьезным. Чем-то напоминает его отца, что заставляет Дазая испытывать чувство тревоги и недоверия. Кажется, ему трудно расслабиться и довериться кому-то другому.
— Нет. — Он врёт, выдумывая на ходу.
— Вчера я просто зашёл в гости к другу с ночевкой. Родителей забыл предупредить.

— А что насчёт твоих повязок? Я помню, как твой отец лично приходил ко мне и просил не беспокоиться и не задавать лишних вопросов об этом. Дазай-кун, у тебя все хорошо?

Огай издал разочарованный вздох, стоило увидеть кивок согласия. Ничего явно не было хорошо.

— Это не связано с проблемами в семье. У нас все нормально.

Тогда, Мори решает сделать вот что. Он берет лист бумаги и пишет на нем ручкой предложение, выводя иероглифы:
«Ты боишься, что они могут нас услышать?»

Осаму затаил дыхание. Он не ответил. Дазай сжал пальцами свои колени.
Ответ был очевиден. Поэтому Мори снова спросил таким образом, делая это не словами, а записями:

«Когда они уйдут, ты сможешь вместо урока прийти ко мне и обсудить это?»

Дазай отрицательно покачал головой. Тогда, Мори снова поднес ручку к листу бумаги. Он старался выглядеть мягче вопреки своему строгому виду.

«Почему ты боишься меня?»

Осаму показался более уязвимым, читая это. В его глазах можно было найти неуверенность. Он сглотнул. Огай предложил ему ручку и тот наконец ее принял, поднеся к листу бумаги и думая, что ответить на это. Он боялся раскрыть все карты. Боялся, что если сделает это — то все станет гораздо, гораздо хуже.

«Если я расскажу, вы поклянетесь, что не позвоните никуда? Что это больше никто не узнает?»

Огай утвердительно кивнул. И тогда, Осаму, чувствуя слабость и дрожь в руках, только лишь от одной мысли о том, что собирается в этом признаться, написал на листе своим почерком, выводя аккуратно каждую букву и слово, затем аккуратно поднимая листок и протягивая директору.

Наступило тяжёлое молчание. Оба замерли, не произнося ни слова.
И пускай это было тяжело — читать подобное, написанное пятнадцатилетним подростком, Мори Огай не испытывал удивления. Он был спокоен и... Разочарован.

Дазай отвёл взгляд и медленно опустил листок обратно на стол, чувствуя дрожь в плечах и медленно опуская голову вниз.

*****
Сентябрь ×××× года.
Пять лет назад.

Холод. Плохо освещенный коридор. Он казался таким длинным... Особенно, в возрасте десяти лет.
Множество дорогих картин, развешанных идентично и симметрично лишь отпугивали мальчишку, нежели привлекали.

Мальчик медленно направлялся вперёд, к двери в самом конце. Напротив.

В груди мальчика не было ни боязни, ни ужасной тревоги. Лишь темная, густая пустота.
Его тонкие ручонки безвольно висели, словно ему подрезали сухожилия и он не мог поднять их даже при огромном желании.
Ему уже не хотелось спрятаться, не хотелось бежать и больше никогда не видеть лица этого этого страшного монстра, что может только обманывать, предавать и причинять людям боль. Этот бесконечный круг, цикл отчаяния и этой ужасной пытки длился уже ни один год.
Его воля сломалась.

Его руки снова дрожат. Тело боится, хотя душа — смиренно приняла это всё.
Теперь, губы кусать нет желания.
И на них давно нет маленьких кровоточащих ран.
Впрочем так даже лучше. Это больше не больно. Хотя... Можно ли вообще сравнивать эту боль с той, которую ему преподносит дорогой отец?

Тихий стук маленьким кулачком и мальчику отвечает голос сорокадвухлетнего мужчины.

— Входи, Осаму.

Дазай открывает дверь и опустив голову вниз, тихо заходит в спальню отца.
Мужчина внимательно смотрит на мальчика своим непроницаемым взглядом. Кажется, интересуется этим мертвым взглядом двух даже не карих, а скорее, почти полностью черных угольков-глаз.
Отец наконец произносит:

— Я слушаю тебя, Дазай.

Осаму выжидает паузу, чтобы своим ровным голосом дать ответ.

— Я ничего не выучил, отец.

Голос звучит спокойно, но это вовсе не внутренний покой. Скорее этот покой был не мирной утренней зелёной поляной в июле, скорее тот покой был чем-то иным, иностранным. Возможно даже нечеловеческим, а лишившимся и дыхания, и биения сердца.
Этот покой, просвечивающийся из черных впадин, трещин — его темных глаз, был скорее чем-то загробным. Пустым и безличным. Нейтрально-серым и... Бездыханным. Мертвым.

Отец смотрит с удовольствием. Он видит эту безропотную покорность и вознося свою тяжёлую мужскую руку над мальчуганом — отвешивает ему звонкую пощечину.

— Ужасный сын. Я должен научить тебя быть послушным.

Дазай не помнит события этих лет, как будто бы они были чем-то вроде плохого сна, или ночного кошмара. Порой, думая о происходящем в те дни, он задаётся вопросом, не вымысел ли это его детского, извращенного острым умом мозга. Но проходя мимо спальни родителей, снова видя омерзительно отпугивающие и почти ощущая в воздухе вибрацию сурового голоса дорогого отца, да чувствуя как привычно подкашиваются его ноги уже даже после того, как эти ужасы остались позади, он понимает: Это не просто ужасный сон, это настоящий кошмар, просочившийся в его жизнь. Он не помнит подробностей и его мозг почти полностью стёр воспоминания о деталях этого жуткого сна. Но он навсегда помнит разрывающую его изнутри адскую боль, а также порочный, по-грешному похотливый взгляд родного отца, обезумевшего от юного тела своего любимого, первого и навсегда единственного сына.

... выводя аккуратно каждую букву и слово, затем робко поднимая листок — Дазай тянет его через стол, директору, чтобы он смог разглядеть эту страшную, кошмарную фразу. Всего три слова, говорящие обо всем.

«Отец насиловал меня.» — было написано на листе.

Наступило тяжёлое молчание. Оба замерли, не произнося ни слова.
И пускай это было тяжело — читать подобное, написанное пятнадцатилетним подростком, Мори Огай не чувствовал удивления. Он был спокоен и... Разочарован.

Дазай отвёл взгляд и медленно опустил листок обратно на стол, чувствуя дрожь в плечах и медленно опуская голову вниз, чтобы не видеть то, как на него посмотрят в этот миг.

Огай не дал своим чувствам взять вверх. Он быстро оценил ситуацию, но поняв, что вот так быстро нельзя принять верного решения, он аккуратно кивнул и снова сделал запись, паралельно говоря.

— Раз всё хорошо, тогда дай мне обещание, что больше ты не сбежишь из дома. У тебя очень хорошая мать, которая беспокоится о тебе.
«На данный момент ты думаешь, что в ближайшее время тебе может грозить опасность?»

Как только Огай показал ему листок, Дазай аккуратно обернулся на дверь, а потом снова повернулся к нему лицом и осторожно ответил, чуть ниже под надписью:

— Я понимаю. Простите. И я обещаю... что больше так не поступлю.
«Я боюсь, что меня накажут. Я боюсь возвращаться домой.»

Мори опустил взгляд на надпись, а потом тихо вздохнул. Он отвёл взгляд и ответил, складывая руки на столе.
— Хорошо. Но я не могу так просто тебя отпустить. Сейчас ты должен будешь побеседовать с школьным психологом, чтобы он убедился, что твой побег из дома не станет предвестником чего-то более глобального.

Родители Дазая не спорили и Огай сумел спровадить их прочь, гарантировав безопасность их сына и напомнив, что у него ещё ни один урок впереди, а сам, отправив взрослых из школы — проводил и Дазая до нужного кабинета, коим оказался вовсе не кабинет психолога, а мед. кабинет Йосано-сан, где она дожидалась их, распивая чаи с... Погодите-ка, Накахарой Чуей..? Тем самым Чуей, что так невзлюбил Акико ещё с того самого момента, как Осаму впервые встретил его.
Вот так сюрприз.

Дазай Осаму ещё не знает, но их связывает что-то гораздо большее, чем обычные отношения школьных работников и учеников.

И прямо сейчас... Ему предстоит ещё один не очень приятный для души разговор.

А день начинался так хорошо...