Глава 3
Иногда Габи даже жалела, что читала так быстро, проглатывая страницу за страницей, будто изголодалась по словам. Она останавливалась на точных эпитетах, неочевидных наблюдениях, посасывая горький как кофе грифель карандаша, обводила строки, чтобы вернуться к ним позже. И никогда не возвращалась.
«Племенные обряды» захлопнулись с глухим шлепком. Это и шелест первой страницы - два любимых звука в начале и конце древнего ритуала — знакомства с чужими мыслями.
Крики учеников средней школы Ирвингтона за окном, скрипучие ломающиеся голоса напомнили, что скоро пройдёт и этот день. Школьники сгрудились компаниями, ожидая, пока за ними приедет жёлтый автобус, кто-то одиноко засеменил домой.
Габи поднялась с кровати, убрала книгу в рюкзак, чтобы не забыть вернуть в библиотеку на следующей неделе.
Фиолетовым язычком из внешнего кармана торчал небольшой буклет, она вытянула его и прочитала:
«Муна Аркетт о священных посланниках в верованиях коренных народов. Пятница, 19:00. Культурный центр Фримонта».
Габи развернула буклет, проглядела анонс. Глянцевая бумага резко била по обонянию — отпечатана совсем недавно, совсем тонкая и лёгкая. Она даже не почувствовала, как промоутер на бегу засунул рекламку в карман рюкзака.
Хозяйка магазина, бабушка грубияна, которого Габи надеялась больше никогда в своей жизни не видеть, должна была ответить на вопросы аудитории и дать интервью редактору журнала «Антропология сегодня».
Габи почесала ладонь о штанину домашних шорт. Вечер с кузеном, пиццей и телевизором или лекция? От мыслей о пицце в желудке потянуло. Придётся забежать перекусить рядом с культурным центром. Главное, чтобы там не было этого парня. Но вряд ли он придёт — занят своими коробками.
Она повернулась к зеркалу, пригладила волосы. В коридоре на тумбе лежала старая отцовская бейсболка с логотипом спортклуба. Слишком свободная — Габи затянула пряжку потуже, набросила чёрную джинсовку, сунула эйрподс в уши и вышла во двор. Согнутую пополам брошюру с адресом, зажатую в ладони, трепал унылый морской ветер.
Автобус должен был подъехать через десять минут, и, пока ждала, Габи включила на телефоне Dust in the wind, кутаясь в ворот куртки.
***
На входе её встретила девушка с блестящими волосами, заплетёнными в длинные, до талии, косички. Бейджик, приколотый к жёлтому платью с вышивкой, подсказывал имя — Джейд. Глаза, немного насмешливые, но дружелюбные, прошлись по Габи, так и сжимавшей буклетик в руках. Девушка вручила ей входной билет и наклейку на память. Маленький койот, больше похожий на собаку, играл на флейте, сидя на своём хвосте, и напоминал о грядущем юбилейном Фестивале культуры и языка олони.
Габи улыбнулась койоту, пряча билетик в карман куртки.
Она прошла мимо стеклянного столика с кофейными стаканчиками и печеньем с голубикой. С каждым заходящим гостем помещение наполнялось солёным воздухом, доносящимся с залива Сан-Франциско. Габи заняла одно из многих свободных мест, в середине зала, с краю, чтобы можно было незаметно встать и уйти. Всегда имеет смысл подготовить себе путь для отступления.
Это был её третий раз в культурном центре Фримонта. В детстве они приходили с классом, а в старшей школе ей пришлось долго уговаривать бывшего приятеля забежать на выставку. Тот так и остался ждать снаружи. Больше Габи с ним никуда не ходила.
До начала оставалось ещё десять минут, и Габи посматривала в сторону печенья. На карточке рядом было указано, что его по традиционному рецепту олони испекли женщины общины.
Сцена пустовала. Помощники заранее вытащили два стула: для Муны и интервьюера, подумала Габи. Самой рассказчицы ещё не было на месте. За стульями висел экран, включённый проектор отбрасывал идеально квадратную тень. Справа и слева от сцены висели плакаты с призывами: «Найди свои корни», «Поддержи мувекма-олони», «Вспомни родной язык».
Тихо играла музыка, но слов Габи не разбирала. Даже мелодию, если бы её попросили, не смогла бы напеть. Дикая, неогранённая, как горловое пение или первый рык новорождённого зверя, смешанная с дыханием, она заставляла пульс стучать словно на поверхности кожи. Габи спрятала ладони в рукава свитера. Ей не было холодно, наоборот, в помещении работали обогреватели, гоняя горячий воздух из угла в угол.
Культурный центр, каким его помнила Габи, исчез, а новые лекторы заразили это место чем-то древним, незнакомым. Оно витало повсюду, чувствовалось в теле, Габи слышала это в запахах и видела в ряби под лампами.
Когда с четырёх сторон от неё на местах оказались слушатели, на сцену прошли двое мужчин. Габи посмотрела на сцену и тут же узнала одного из них.
Вместо Муны в одно из кресел сел Мато Аркетт, взял микрофон и произнёс:
- К сожалению, моя бабушка сегодня не придёт, но я смогу ответить на все ваши вопросы.
- Чёртов индеец, — прошептала Габи и ужаснулась: не то место, не то слово. Хорошо, что не сказала вслух. Она наклонилась немного вперёд, чтобы проверить, насколько заметен будет её уход, и уже начала отодвигать стул, когда почувствовала на себе его взгляд.
***
Луч от небольшого прожектора освещал двух мужчин: Винсент Браун, в белой рубашке с галстуком и деловых брюках, привычным тоном задавал вопрос человеку, которого Габи меньше всего ожидала увидеть в роли лектора по антропологии. Мато сменил рваную куртку на рубашку с тёмно-зелёным вязаным жилетом. Волосы, как обычно, распущены, нога на ногу, а отстранённый взгляд переместился с Габи на собеседника.
- Мистер Аркетт, ваша бабушка довольно категорично высказывается в отношении терминологии и, в частности, возражает против использования исследователями таких терминов, как: язычник, примитивный, культ, миф, легенда, шаман, идолопоклонство, анимизм.
Мато молча кивнул, и Браун продолжил.
- А также она против написания со строчной буквы и во множественном числе слов вроде «духи» и «боги». Она отмечает, что такая терминология унижает самооценку индейской молодежи и способствует расизму. При всём уважении к госпоже Аркетт, а я её беспредельно уважаю, не могу согласиться с таким, скажем так, радикальным высказыванием. Что вы об этом думаете? Не кажется ли вам, что это мнение чрезмерно жёсткое?
- Некоторые термины явно христианского происхождения, например, «язычник», «еретик», «демонический», оскорбительны не только для чувств и мировоззрения коренных народов, но и для некоренных американцев, таких как вы.
- Безусловно, — Винсент Браун поднял руки вверх. — Но, может быть, в таком случае вы могли бы предложить нам словарь уважительных, но при этом достаточно точных терминов, которые не будут оскорблять коренные народы? Учитывая, что сегодня мы выступаем за популяризацию их, то есть вашего, духовного наследия.
- Винсент, одна из проблем, с которыми сталкиваются исследователи тем, связанных с коренными народами, — он переложил микрофон из правой руки в левую, — это геноцид.
Винсент сжал губы и сел ровнее, слушая негромкий голос Мато. Шелест бумаги в зале прекратился.
- Во время геноцида множество коренных интеллектуалов, лидеров и мыслителей были убиты. Их системно уничтожали. Единственным источником информации о многих традициях становились ненадежные информанты, — Мато сделал паузу.
- Я бы просто рекомендовал относиться к коренным посланникам с тем же уровнем почтения, который мы проявляем к самым известным основателям веры — Будде, Аврааму, Моисею, Иисусу Христу и Мухаммаду, например. Солнце посылает множество лучей, но свет всегда один и тот же.
Габи не двигалась, пока он не договорил.
Мато шаркнул сапогом по линолеуму, давая понять, что встреча закончена. Винсент Браун поднялся и пожал ему руку.
***
Мато без лишних вопросов подменял бабушку, когда она просила. Он столько раз слышал её выступления, что знал их наизусть, иногда говорил её же словами. Сегодня Муна поехала на встречу с «трудными подростками», на которую в последний момент пригласил муниципальный центр молодежи. Мато усмехнулся: когда-то и его можно было назвать трудным. Наверное, с ним так и не стало проще, но бабушка никогда не жаловалась.
В зале, не заполненном даже на две трети, мелькали знакомые смуглые и бледные лица. Грэм и Джейд, как всегда, пришли поддержать, но привлекло Мато другое лицо — маленькое, бледное, со вздёрнутым носом и тонкими, подкрашенными бровями. Ещё в первую же встречу он заметил, что и на проборе у неё едва начали отрастать натуральные светлые волосы. Наверное, поэтому сегодня напялила бейсболку. Странная. Зачем покрасилась? Надоели шутки про глупую блондинку?
Мато чувствовал на себе её взгляд украдкой — у виска, как сквозняк. Надо признать, слушала она очень внимательно, словно ей действительно интересно. В отличие от остальных, кто пришёл за бесплатным кофе или от скуки: большинство до сих пор ожидало увидеть от представителей общины танцы, игру на барабане или флейте.
Намного чаще всё было прозаично: лекция, историческая справка, иногда — ответы на вопросы местной газеты. Те, кто хотел послушать легенды и сказки, уходили разочарованными. Их Муна приберегала для детей, сохраняя старейшую традицию олони, передавала устно, под тепло камина и какао.
Мато до сих пор помнил каждую из историй, рассказанных бабушкой. Те, что читала мама, давно стёрлись из памяти, будто и их не существовало вовсе — слишком мал он был, когда родители погибли, и вместе с ними исчезли их голоса.
Он закончил встречу на двадцать минут раньше, чтобы успеть исправить то, что вообще не следовало бы трогать. Он обещал себе относиться к девочкам, которых приводит Клео, как к коробкам с книгами: не обязательно даже запоминать имя. Так и будет впредь, но сначала придётся извиниться за слишком легко оброненные слова. Вчера он нащупал что-то уязвимое. Что — и сам не понял. Но слишком заметно было, что влез пальцем в чужую рану.
Новенькая искала глазами кратчайший путь к выходу. Он спрыгнул со сцены, подхватил салфеткой печенье из тарелки и подошёл к ней. Девчонка подняла на него раздражённый взгляд, в котором мелькнуло что-то ещё: не испуг, не неприязнь, но явный дискомфорт. Не хочет разговаривать.
Мато протянул печенье.
- Ты пол-лекции на него смотрела.
Габи опешила. Ладно, может, и не пол.
Он всё стоял с протянутой рукой, но та не реагировала.
- Это не муляж.
- Я знаю, не хочу, — она коснулась подбородком воротника куртки. Нос под козырьком бейсболки повернулся в сторону выхода.
- Это... — он сделал шаг вбок, освобождая дорогу. — Это было не моё дело.
Она насчитала три царапины, косыми бороздами прорезавшие линолеум, когда услышала его бормотание. Горькое, понимающее. Или она это себе придумала? Габи мотнула головой, собираясь покончить с этой нелепой сценой.
- Ну, теперь ты знаешь, что не твоё.
Он кивнул, глядя ей в глаза.
Между бровей маленькая хмурая морщинка, как след от укуса, губы сжаты в прямую линию, всё лицо напряжённое, словно его высекали из скалы, а потом так и забыли отполировать.
Мато дёрнул подбородком, впихнул печенье в ладонь, убедился, что она держит крепко, и развернулся прочь. У дверей девушка с длинными косичками, смеясь, ткнула его в спину и вышла следом.
Зал постепенно пустел, и Габи то и дело чувствовала, как её задевают плечом: то справа, то слева. Прохожие бросали извинения по пути из Культурного центра. Она вышла и поняла, что ком в горле, подсаженный туда чужими словами, наконец рассосался. Габи расправила плечи, развернула салфетку и попробовала печенье.