9

Лондон. Ноябрь 1875 года.

Лондон был чудовищем, сплетенным из кирпича, тумана и угля. Мы сошли на берег в Ливерпуле, но уже через два дня оказались в пасти этого монстра. Здесь не было чистого холода Севера или открытых, безжалостных просторов Аляски. Здесь была удушающая, липкая грязь, которая проникала в поры и мысли.

Смог, который местные называли «гороховым супом», стоял в воздухе плотной стеной, пропитанной запахом серы, конского навоза и протухшей рыбы. Солнце, если оно и поднималось, превращалось в оранжевый, больной диск, затерянный в бесконечной копоти.

— Вот и Европа, — прошептал я, стоя на вокзале Юстон, где сотни людей толкались, кричали и спешили, не замечая друг друга. 

— Наш лабиринт, — ответила Анна-Мария, и в её голосе звучал вызов.

Мы разделились у вокзальных ворот. Для нее существовал мир света и порядка: пансион на тихой улице Блумсбери, недалеко от университетских кварталов. Она вручила мне адрес, который я должен был знать наизусть, но никогда не приходить без крайней необходимости.

— У меня все устроено, — объяснила она, поправляя шляпку. — Я нашла пансион, который терпимо относится к женщинам-студенткам. Я немедленно подаю документы в Лондонскую школу медицины для женщин. И, конечно, я купила виолончель, чтобы не вызывать подозрений. Музыка — мое алиби для поздних возвращений.

Она пожала мою огромную руку своими тонкими пальчиками в перчатке. 

— Будь осторожен, Адам. Здесь легче сгинуть, чем в тайге. Не ищи проблем на свою голову. Я буду рядом.

Я кивнул. Мы оба понимали, что прощаемся не на час. Наше партнёрство переходило в фазу секретности.

Я направился на восток. Вниз, в портовые доки, в район Лаймхаус и Ист-Энд. Я не искал убежища, я искал тень. У меня были деньги, и я больше не нуждался в том, чтобы жить в земле. Я снял себе небольшую комнату на верхнем этаже ветхого доходного дома, прямо над портовой таверной. Я платил хозяину вперед, чтобы он не задавал вопросов о моем росте и том, почему я сплю днем. Комната была с единственным окном, выходящим в узкий грязный двор. 

Моя сила, которая была проклятием в цивилизованном мире, здесь стала моим капиталом. Я нанялся ночным грузчиком. В доках никто не задавал вопросов. Чем крупнее человек, тем меньше вопросов. Я мог поднять тюк, который требовал четырех рабочих. За одну ночь я зарабатывал больше, чем обычный докер за три дня. Я работал с полуночи до рассвета, сгибаясь под тяжестью тюков, чтобы скрыть свой рост и фигуру. Мои грубые швы на коже были не видны в темноте, а моя мощь была объяснима. Они называли меня «Голландец», «Бык» или просто «Тот здоровый».

Днем я спал, или читал, а по ночам я работал и искал правду.

Поиски «Наследия Виктора» начались с медицинских карт и архивов. В мире, где информация была привилегией, мне требовался проводник. Анна-Мария, днем изучавшая строение человеческого тела в аудиториях, стала моим «глазом наверху».

Через неделю после прибытия она пришла ко мне в Ист-Энд. Она выглядела уставшей: под глазами залегли тени, руки дрожали от холода. Двойная жизнь давалась ей нелегко. Она принесла мне старую карту доков и кусок бумаги, завернутый в масляную ткань.

— Я не могла найти это открыто, — прошептала она, её лицо было бледным в свете моей керосиновой лампы. — Меня чуть не выгнали из архива госпиталя Святого Варфоломея. Женщинам там не рады. Но я нашла частную коллекцию через одного профессора. Это старые медицинские записи. Смотри.

Она развернула бумагу. Это был список некрологов и полицейских отчетов, относящихся к 1840–1850 годам. Годы, предшествующие моему рождению. 

— Я искала случаи исчезновения тел, — пояснила она. — Не просто грабежи, а целенаправленное исчезновение конкретных людей.

Она указала пальцем на три записи.

«Джордж Эвергрин, 28 лет. Известный своей силой боксер, осужденный за убийство. Повешен в Ньюгейте. Тело передано для медицинских исследований, но... исчезло по дороге в Королевский госпиталь.»

Я посмотрел на свои руки. Огромные, способные гнуть железо. Я сжал кулак, и суставы хрустнули. 

— Мои руки... — прошептал я. — Руки убийцы. Вот почему они так легко несут смерть.

«Неизвестный странник, утопленник, найден в Темзе. Вскрытие назначено. Тело похищено.»

Я невольно коснулся своей груди, где под рубахой билось сердце. Утопленник. Тело, которое нахлебалось воды, прежде чем в него ударила молния.

«Доктор Генри Каллен, 60 лет. Известный анатом и натурфилософ, умер естественной смертью. Мозг завещан науке... но так и не доставлен в Эдинбургский университет.»

Моя огромная рука дрожала, когда я указывал на последнюю запись. 

— Мозг. Мозг доктора Каллена. Может быть... поэтому я так быстро учился? Поэтому я понимал книги, которые не должен был понимать? 

— Возможно, Виктор взял его, — закончила Анна-Мария. — Человек, который завещал свой мозг науке, был бы идеальным «сосудом» для его творения. Гениальность, запертая в теле убийцы.

— Он не просто сшивал части, — прошептал я, чувствуя тошноту. — Он выбирал лучшие ингредиенты для своего блюда.

На следующий день я снова вышел на ночную смену, но теперь я знал, что ищу не просто прошлое. Я ищу свое наследие. Я стал прочесывать районы, связанные с этими именами. Я подкупал старых сторожей, слушал пьяные сплетни в портовых тавернах о «докторах, которые платят за свежее мясо».

И однажды, глубокой ночью, у старой, заброшенной красильной фабрики в районе Уайтчепел, я нашел то, что искал. За толстой кирпичной стеной, через вентиляционную решетку у самой земли, я увидел свет и услышал звук. Не шепот, не крик. Это был ритмичный, низкий гул. Звук работающей динамо-машины. И запах... резкий, металлический. Не угля, не сырости. Запах озона. Запах моего рождения.

Я прислонился ухом к холодному кирпичу. Внутри кто-то говорил. Говорил тихо, но с властными, четкими интонациями, но эхо его голоса разносилось по пустому помещению.

— ...Ткани отторгаются, сэр. Прототип номер один нестабилен. Некроз распространяется быстрее, чем регенерация. 

— Увеличьте напряжение, — ответил второй голос, холодный и спокойный, с легким немецким акцентом. — Мы должны воспроизвести его устойчивость. Нам нужен исходный материал. Если мы не найдем Первого, проект «Прометей» рухнет.

Я отпрянул в тень. Сердце, сшитое из мертвой плоти, забилось в моей груди с яростью грома. Они знали. Они знали о Викторе. Они знали обо мне. И они работали, продолжая его дело. Они создавали нечто, пытаясь повторить успех Виктора, но без его удачи.

Я понял, что Лондон — это не убежище. Это было гнездо. И я, сам того не ведая, вошел прямо в него. Я стал тенью, которая преследовала тени. После той ночи у фабрики я знал, что мне нужно искать не машины, а имена. Я следил за людьми, которые входили и выходили из той двери. Большинство были просто наемниками или чернорабочими, но один выделялся. Высокий, сутулый человек в дорогом сюртуке, который всегда носил с собой кожаный портфель. Доктор Арчибальд Кросс . Я узнал его имя, подслушав разговор кэбмена. Кросс привел меня в самое сердце научного Лондона — в здание Королевского медицинского общества.

Мне нужно было дождаться ночи. Лондонский туман был моим сообщником, скрывая меня от газовых фонарей. Взломать окно на заднем дворе было детской забавой: старая рама поддалась без звука под нажимом моих пальцев и я оказался внутри. Здесь пахло пылью, старой кожей и формалином. Библиотека.

Я двигался между рядами высоких шкафов, заставленных томами в тяжелых переплетах. Кросс оставил свой портфель в кабинете на втором этаже, но меня интересовал не портфель. Меня интересовал сейф, спрятанный за картой френологии человека на стене. Я слышал, как он открывал его днем — стук механизма был громким для моего слуха.

Сталь сейфа была прочной, но замок был старым. Я не стал его взламывать отмычками. Я просто прижал ладонь к дверце, нащупал механизм, надавил в нужном месте с силой, способной гнуть подковы, и штифты со скрежетом сломались. Дверца открылась. Внутри лежали деньги — пачки фунтов, — но я отодвинул их как мусор. Под ними лежала стопка писем, перевязанная выцветшей черной лентой. Бумага была старой, пожелтевшей, ломкой. Но почерк... Я замер и мое дыхание остановилось.

Я знал этот почерк. Нервный, угловатый, с резким наклоном вправо. Я видел его в дневнике, который однажды нашел на руинах лаборатории. Это была рука моего Создателя. Дрожащими пальцами я развязал ленту и, усевшись прямо на пол, под луч лунного света, падающего из окна, я начал читать.

Письмо первое. Датировано 1852 годом. Ингольштадт. 

«Моему уважаемому коллеге и наставнику, лорду Э. из Общества "Прометей". Вы называли мои теории безумием юности. Вы говорили, что Гальвани лишь дергает за ниточки мертвых марионеток. Но я на пороге прорыва. Искра — это не просто энергия. Это ключ. Я нашел способ не просто заставить мышцу сокращаться, но заставить её жить. Мне нужно финансирование. Мне нужны материалы, которые университет не предоставит. Если вы дадите мне средства, я дам вам секрет, который сделает смерть устаревшей концепцией...»

Я сжал бумагу. Он продавал меня еще до того, как создал.

Письмо второе. 1852 год. 

«...Оно дышит. Процесс слияния тканей прошел успешно, хотя швы грубые. Регенерация феноменальна: ткани срастаются на глазах под воздействием тока высокой частоты. Но я совершил ошибку. Я создал его слишком огромным. Я думал, что так будет проще работать с артериями, но в итоге получил Титана. Его вид ужасен. Я боюсь того, что сотворил, но не могу отрицать успеха. Я высылаю вам, как и обещал, формулы химического раствора, который предотвращает распад тканей после "оживления". Сохраните их. Если я уничтожу создание, знания должны остаться у Общества.»

Я перечитал последние строки дважды. 

«Если я уничтожу создание, знания должны остаться...»

Он не уничтожил записи. Он скопировал их, отправил их сюда, в Лондон, своим покровителям. Он предал меня дважды: первый раз — бросив, второй раз — превратив меня в инструкцию. Я не был для него сыном. Я не был даже человеком. Я был прототипом. Удачным экспериментом, отчет о котором он сдал в архив.

Письмо третье. Без даты. Вероятно, написано перед его смертью на корабле Уолтона.

  «Оно преследует меня. Демон умен, хитер и мстителен. Он убил Элизабет. Он убил всех, кого я любил. Я ухожу во льды, чтобы покончить с ним. Но я пишу это предупреждение вам, милорды. Никогда не повторяйте моей ошибки. Не давайте им разума! Если вы решите использовать мои формулы снова, создавайте солдат, создавайте рабов, но лишайте их способности чувствовать. Страдание делает их монстрами. Либо убейте первого, если он еще жив, либо используйте его тело, чтобы понять, как отключить его волю...»

Я опустил письмо. Тишина библиотеки давила на уши. Виктор хотел, чтобы меня разобрали на части. Он посоветовал им создать рабов. Без чувств. Без боли. Без души. Вот чем занималось «Наследие Прометея». Они не просто искали бессмертие. Они строили армию, следуя советам моего «отца».

Я поднял глаза в темноту. Я вспомнил слухи, которые слышал в портах Европы, о напряжении между кайзерами и королями, о неистовой гонке вооружений. Я понял, что безумие Виктора идеально легло на безумие человечества. Им нужен был не просто прототип. Им нужен был батальон. Им нужен был идеальный солдат: неуязвимый, не требующий еды, не знающий усталости. Солдат для той Великой, чудовищной войны, которую Европа еще только готовилась развязать. Сквозь туман Лондона я увидел грязь будущих окопов и понял: я был чертежом для массового убийства.

Гнев, холодный и расчетливый, заполнил меня вместо крови. Я сунул письма за пазуху. Теперь я знал своего врага. И я знал, что они ищут меня не для того, чтобы изучить. А для того, чтобы исправить «ошибку» Виктора и создать послушную супер-армию.

Я вышел из тени архива. 

— Ты хотел рабов, отец? — прошептал я в пустоту. — Ты получишь войну.

Забрав письма, я растворился в ночи и вернулся в свою комнатку в Ист-Энде. Анна-Мария пришла на рассвете, перед своими лекциями. Она нашла меня сидящим на ящике, уставившимся в одну точку. Письма лежали передо мной, разложенные как пасьянс из человеческих костей.

— Адам? — она окликнула меня с порога, чувствуя тяжесть в воздухе. — Что ты нашел?

Я не ответил. Я просто подвинул к ней желтые листы. 

— Читай, — хрипло произнес я. — Читай и скажи мне, что я человек. Потому что мой отец так не считал.

Она взяла листы. Я видел, как её глаза бегают по строчкам, как бледнеет её лицо, как сжимаются губы. Она читала быстро, цепко, выхватывая суть. Когда она дошла до последнего письма — того, где Виктор советовал лишать создания разума, — она судорожно выдохнула и отбросила лист, словно он был ядовитым.

— Это... чудовищно, — прошептала она. — Это не наука. Это вивисекция души.

Она подошла ко мне и села рядом, взяв мои руки в свои. 

— Он предал тебя, Адам. Он предал саму идею жизни. Он хотел играть в Бога, но испугался ответственности и решил стать рабовладельцем.

— Он хотел сделать нас вещами, — сказал я, глядя на свои руки. — "Лишайте их способности чувствовать". Вот его наследие. Они ищут меня не чтобы понять. Они хотят разобрать меня, найти ту часть мозга, что отвечает за волю, и вырезать её. Чтобы следующие, кого они создадут, были послушными куклами с винтовками в руках.

Я поднял на неё взгляд. 

— Я должен сжечь это место. Я должен убить их всех, пока они не создали армию солдатов.

— Нет, — твердо сказала Анна-Мария, хватая меня за руку. Её хватка была слабой, но её воля была стальной. — Если ты убьешь их сейчас, ты станешь тем монстром, которого они ожидают увидеть. И ты не уничтожишь идею. Записи уже скопированы. Знания уже в их головах. Убив одних, ты просто освободишь место для других.

— Тогда что?! — прорычал я. — Ждать, пока они придут за мной с скальпелями?

— Мы будем умнее их, — её глаза сузились, в них загорелся холодный огонь стратега. — Мы знаем их план. Они хотят создать "идеального солдата", но у них ничего не выходит, верно? Ты слышал, что они говорили в лаборатории. У них некроз, ткани распадаются. Им чего-то не хватает.

— Им не хватает меня. Моей крови. Моей искры.

— Именно, — кивнула она. — Ты — ключ. И пока у них нет ключа, они в тупике. Мы должны узнать, кто стоит во главе "Наследия Прометея". Кто этот "Лорд Э.", кому писал Виктор? Кто финансирует их сейчас? Нам нужны имена, Адам. Настоящие имена.

Она встала, отряхнула юбку. 

— Я войду в их круг. 

— Что? — я вскочил. — Нет! Это слишком опасно.

— Я студентка-медик, — сказала она спокойно. — Я женщина в мире мужчин-ученых. Они меня не боятся, они меня даже не замечают. Я стану для них невидимкой, как ты стал для докеров. Я буду ходить на приемы, слушать сплетни профессоров. Я найду того, кто дергает за ниточки.

— Анна-Мария... 

— Мы партнеры, Адам. Ты сила, а я разум. Ты будешь следить за лабораториями снизу, из тени. А я буду следить за ними сверху, из света. Мы выясним, где они держат свои прототипы, и уничтожим их. Все до последнего. Но мы сделаем это наверняка.

Она собрала письма Виктора и аккуратно сложила их. 

— Эти письма я заберу. Спрячу их там, где никто не найдет. Это доказательство их преступлений против природы.

Она подошла к выходу, но обернулась. 

— Виктор был неправ, Адам. Твоя способность чувствовать боль делает тебя уязвимым, да. Но она же делает тебя живым. Они хотят создать армию мертвецов, но мы противопоставим им жизнь.

Она ушла, а я остался один в темноте, но ярость во мне сменилась холодной решимостью. Виктор хотел лишить меня воли. Что ж, он добился обратного. Теперь у меня была цель. И у меня была война.