конец и начало

«Когда-то я тешил себя мечтами о добродетели... Теперь преступления низвели меня ниже худшего из зверей». 

Мэри Шелли. «Франкенштейн, или Современный Прометей»

«В минуты колебания смело следуй внушению внутреннего голоса, если услышишь его, хотя бы, кроме этого голоса, ничто не побуждало тебя поступить так, как он тебе советует». 

Даниель Дефо. «Робинзон Крузо»

***

Крайний Север, 1857 год.

Я не плоть от плоти человеческой. Чужие руки вырвали меня из благостной темноты, дав мне жизнь, о которой я не просил. Но истинно ожил я на краю света, распахнув руки навстречу золотому, несомненно живому свету. Это было теплое, ласковое солнце; ослепительно белый огонь, рожденный из вечного льда, который вместе с ветром осушал одинокую слезу, скатившуюся по моей щеке. Он не грел мое сшитое тело, но он освещал мою душу, очищая её от теней прошлого. 

Я - создание, сотканное из смерти, но обратившееся к рождению. Это была не просто новая заря над бескрайними льдами. Это было начало моей вечности, отмеченное безмолвным величием Севера. 

Виктор мертв. Его тело осталось там, в трюме корабля, уносимого капитаном Уолтоном прочь от вечного холода. Не было больше ни гнева, ни боли, ни даже того первобытного страха, который поселился в моей душе с тех пор, когда Виктор понял какую ошибку он сотворил и решил избавиться от меня, думая, что заковать меня в цепи, а затем взорвать башню — лучшее решение.

Виктор... Отец... Я прощаю тебя.

Его имя было моим первым словом, моим первым доказательством души, требующей любви, тепла, понимания. Сегодня оно стало моим последним подарком ему. Я же освободился от вины, которую нес всю жизнь. Мой Создатель - и мой первый палач - ушел. Он был великолепным учёным, но пленником собственной гордыни, которая заставила его сунуть свой нос и руки туда, чем управляют только боги. А я был его проклятием, ошибкой, его вечным напоминанием о неудаче, о том, как зазнавшийся сумасшедший породил не новую душу, а страдающее, искалеченное существо. 

Теперь мы оба свободны. Но свобода для него означала покой в объятиях смерти, а для меня - испытание, вечный поиск мира в мире, который отвергает таких, как я. Его проклятие закончилось, но мое только началось, разворачиваясь передо мной бесконечной неизвестностью.

Свобода. Какое пугающее, какое безмерное слово для того, кто бессмертен, кто никогда не познает ни старости, ни болезни, ни милосердного конца. Свобода, выпавшая после его смерти на мою долю, пугала сильнее, чем ледяная пустота, раскинувшаяся вокруг. Она была слишком широкой, слишком огромной. Лёд и снег, по крайней мере, казались теплее людского холода. Их холод хотя бы был честным. Их безмолвие не было ненавистью. А то, что гудело у меня в груди, было куда страшнее — пустота, в которой еще недавно жила последняя надежда быть принятым.

Она умерла вместе с Элизабет.

Её образ вспыхнул внезапно, словно искра. Я вспомнил, как она смотрела на меня в нашу первую встречу. В её взгляде не было ужаса или брезгливости, но заинтересованность. Она несмело дотронулась до моих шрамов и её касание было таким невесомым, словно моей кожи коснулся мотылёк. В её глазах было что-то, чего я не знал ранее: сострадание и заинтересованность. Она была тем единственным человеком, кто увидел во мне не внешнее уродство, а живое существо, которое способно думать и чувствовать.

Виктор не вынес её света. Не вынес того, что она принадлежит не ему. И, возможно, в той вспышке ревности он убил не только её — он убил всё, что могло бы спасти и нас обоих.

Мои воспоминания перенеслись в ту сырую пещеру, куда я её отнёс. Её дыхание, её пальцы, судорожно хватающие мои... Иногда я позволяю себе предположить, что её просьба забрать её с собой была не столько от страха перед Виктором, сколько от чувства непохожести. Она тоже чувствовала себя чужой в этом мире. Чужачкой, помешанной на насемомых. И эта непохожесть стала связующим звеном между нами. Я помню восторг в её глазах, когда я подарил ей листик. Обычный листик, но для неё он стал памятным. Не знаю, как Уильям, но Виктор заметил эти изменения в ней и ревность всё больше застилала его разум. Мне кажется, это стало ещё одной причиной, почему он захотел избавиться от меня в желании вернуть её к себе, к своему миру. Но она не хотела этого — монстра в его теле, скрытого под маской ученого.

Это всего лишь моё предположение, рожденное из боли и надежды, но оно дает мне силы верить, что в ней была искра любви ко мне настоящему.

Когда я вспоминаю её, я вижу не ту муку, что последовала, а свет, который она подарила. Она не знала меня, но она выбрала меня. Этот выбор — мимолетный, трагический, совершенный в мгновение высшего ужаса — был моим первым и единственным опытом безусловного принятия. Это был миг, когда я впервые увидел отражение Человека не в воде, а в её чистых, отважных глазах.

Я не творение из чужой плоти и костей, не мешанина из сшитых органов, оживлённых электричеством. Я — память, боль и обрывки чужих судеб, сросшиеся в одно странное существо, которое умеет любить и страдать, которое остро чувствует любую несправедливость и всё ещё пытается найти порядок в хаосе.

Виктор видел во мне чудовище, но ошибся в самом важном. Тело он действительно собрал. А вот моё Я сформировалось без него — в одиночестве, в завываниях ветра, который был моим спутником всё время моего заточения.

Чудовище не помнит обид. Чудовище не горюет о тех, кто поднял на него руку. Монстр не встречает рассвет с дрожащей надеждой, а просто ищет тепло — хоть какое, хоть мимолётное — чтобы продержаться ещё один день. Виктор дал мне бессмертие и обрёк на странное существование, растянутое до предела, где одиночество становится почти материальным. Но моя душа — обожжённая, порванная, но упрямая — не принадлежит ему и никогда не принадлежала. Она моя. И она живая, со всеми своими сомнениями, надеждами и внутренней моралью, которую не способны сшить никакие иглы.

Всё это не про происхождение и не про анатомию. Это про выбор, который я делаю сейчас. Теперь, когда Создатель мертв, и никто больше не может связать меня своим страхом или своей волей, я сам беру своё право на существование. Поэтому я сам поднимаю этот вопрос — прямо здесь, на хрустящем льду.

Я ухожу из Арктики. Мой след тянется прочь от корабля, от людей, которые не поняли меня и не захотели понять, и от Виктора, который был моим первым богом и первым палачом. Но это не бегство. Это шаг вперёд. Я иду, чтобы постичь тайну: каково это — жить, когда перед тобой раскинулась вечность, словно бесконечный океан под полярным небом? И сможет ли эта вечность, в своей неспешной мудрости, искупить грехи, рождённые в вспышке ярости, в те мгновения, когда мир насильно лепил из меня чудовище, а я так отчаянно желал быть иным?

Впервые за всю мою странную жизнь я стою перед выбором не между светом добра и тенью зла, а между подлинным бытием и его призрачной тенью, между жизнью и не-жизнью. 

Виктор говорил, что солнце — это жизнь. И я выбираю её — жизнь, полную, многогранную, пронизанную светом, что манит, как далёкий горизонт.