7

Рассвет был серым, словно само небо ослепло от горя, отказываясь дарить миру хотя бы проблеск тепла. Я стоял у свежего холмика земли, где покоилась Лидия, чувствуя, как утренняя роса пропитывает мои сапоги, превращая их в тяжёлые оковы, что тянут меня вниз, к земле, к могиле. Ветер шептал сквозь кроны берёз, унося с собой последние эхо ночных криков и запаха дыма, а река внизу журчала равнодушно, словно ничего не случилось — словно мир не потерял вчера свой свет. Я пообещал уйти, но не мог сделать это, не попрощавшись с единственным человеком, который знал, кто я, и не проклял меня за это. Джек. Он заслуживал хотя бы слова на прощание, хотя бы взгляда, который мог бы сказать больше, чем все мои молчания.

Я подошёл к его лачуге. Дверь была приоткрыта и скрипела на ветру, как сломанное крыло птицы, что больше не взлетит. Внутри витал запах остывшего табака, старого дерева и чего-то металлического, острого. Я замер. Пахло порохом. Мир сузился до этой комнаты, до его тела, уронившего голову на стол, как будто он просто задремал над недопитой кружкой. Но кольт лежал рядом, ещё теплый, и тонкая струйка крови змеилась по столу, капая на пол — кап, кап, как часы, отсчитывающие не время, а потерю. Его глаза были открыты, но пусты, как выжженная земля после пожара. Он не смог. Он был крепким, как старый дуб, выдержавшим бури и молнии, но Лидия была его корнями, его опорой в этом мире. Вырвав корни, буря повалила и дуб.

Я опустился на колени рядом, коснулся его плеча и холод пробрал меня до костей. Не физический. Тот, что идёт изнутри, от осознания потери. Я завидовал Джеку: он смог уйти. Сбежать от этой боли, от пустоты, которая пожирает живых. А я? Я обречён жить вечно, неся эту тяжесть, как цепь, которую нельзя разорвать. Слёзы — горячие, незнакомые — жгли глаза, и я позволил им упасть. Вина накатила волной, горькой и солёной, как кровь Лидии на моих руках всего несколько часов назад. Я стоял, чувствуя, как ноги наливаются свинцом, как воздух в лачуге становится густым, невыносимым — запах смерти, свежий и металлический, смешанный с табаком, который Джек курил вчера вечером, когда мы в последний раз говорили.

— Джек... — прошептал я, голос дрожал, эхом отзываясь в пустой лачуге. — Почему?.. Ты мог жить. За неё. За меня. Ты мог... выстоять.

Но он не ответил. Я вынес его на руках, лёгкого, как высохшая ветка, сломанная бурей. Старатели собрались вокруг — Патрик, Ли, другие — лица их были серыми от пота и скорби, а глаза покраснели  от дыма и слёз. Никто не спашивал, что случилось. Они знали. Знали, как и я, что ночь сломала не только лагерь, но и людей в нём.

— Помогите, — сказал я тихо. — Похороним его рядом с ней.

Мы вырыли вторую могилу. Лопаты вгрызались в землю с глухим стуком, каждый удар эхом отзывался в моей груди, напоминая о ударах сердца, которых больше не будет. Земля была мягкой, влажной от недавно прошедшего мелкого дождика. Она цеплялась за лопаты, а мы работали в тишине, прерываемой только тяжёлым дыханием и редкими всхлипами. Я взял на себя большую част: моя сила, проклятая и благословенная, позволяла рыть быстрее и глубже, но каждый комок земли казался тяжестью вины, которую я не мог сбросить. Воспоминания нахлынули: Джек, смеющийся над моей силой, Джек, обнимающий Лидию, Джек, доверяющий мне. Я копал, чувствуя, как слёзы смешиваются с потом, как вина жжёт внутри, как огонь в груди. Почему я не смог спасти их? Почему моя сила всегда приходит слишком поздно?

Когда яма стала достаточно глубокой,я опустил Джека, уложил его аккуратно, поправил ворот рубахи, убрал прядь седых волос с лба. Теперь его лицо было спокойным, словно смерть наконец дала ему покой, которого он не нашёл в золоте.

— Ты был хорошим отцом, — прошептал я, голос мой перекрыл ветер. — Лучшим, чем у меня. Прости меня. Я не смог спасти вас обоих...

Засыпали могилу. Горсть за горстью. Я бросил первую, Патрик добавил вторую, пробормотав: «Упокой, Господи, душу раба твоего...» Ли бросил третью с тихим поклоном: «Пусть предки встретят тебя с честью». Другие просто молчали, но в их молчании была скорбь — за Лидию, за Джека, за лагерь, который теперь умер вместе с ними. Когда холмик вырос рядом с Лидиным, мы сложили просту., но крепкую пирамиду из камней — чтобы ветер не разметал и волки не потревожили. Кто-то принёс крест из досок, а я добавил амулет Ехэ, повесив его на вершине. «Пусть духи стерегут вас обоих», — подумал я, чувствуя, как слеза катится по щеке.

Старатели стояли полукругом, держа шляпы в руках. Патрик дрожащим голосом начал молитву на латыни, перемежая с ирландскими словами. Ли добавил что-то на китайском. Когда всё кончилось, Патрик подошёл ко мне, положил руку на плечо.

— Теперь тебе придётся искать новое место, Адам, — сказал он тихо. — Лагеря больше нет. Но спасибо тебе, за то, что дрался за нас.

Трансконтинентальная железная дорога. Невада. 1875 год.

Мир изменился. Пока я вновь два года скитался по западным штатам, моя жизнь свелась к физическому труду. Первое время золото Джека позволило жить: новая одежда, еда, билеты. Потом я стал наниматься в портах, на лесозаготовках, туда, где требовалась сила и не требовались лишние вопросы. Солнце, ветер и пот изменили мою кожу. Она больше не выглядела мертвенно-бледной. Теперь она подрумянилась и приобрела оттенок свежеиспечёного хлеба. Теперь я выглядел как обычный, крупный работник. 

Люди успели сковать континент железом. Поезд — черный, дымящий, ревущий дракон — несся на восток, разрывая прерию своим стальным телом. «Юнион Пасифик». Символ новой Америки. Для меня же это был просто способ двигаться быстрее собственных мыслей. 

Я сидел в вагончике для рабочих и иммигрантов, забившись в самый темный угол. Капюшон низко надвинут на глаза, воротник поднят. Вокруг меня пахло потом, дешевым табаком, гнилыми яблоками и несбывшимися мечтами. Ирландцы, китайцы, итальянцы — они ехали искать лучшей жизни. Я ехал, следуя смутным слухам, доходившим до самых отдалённых портов. Слухи были о европейских лабораториях, где учёные пытались разгадать тайну самой жизни. Говорили о закрытых философских обществах в Германии, об электрических экспериментах, выходящих за рамки природы, и о наследии некоего безумного гения. Я искал не самого Виктора, а ключ к своему проклятию.

Поезд дернулся. Скрежет тормозов прозвучал как визг раненого животного. Люди повалились друг на друга. 

— Какого черта?! — возмутился кто-то. — Опять коровы на путях?

Потом раздался выстрел. Один, второй, третий. Звон разбитого стекла в соседнем вагоне.

— Грабители! — заорал кондуктор, вбегая в тамбур с побелевшим лицом. — Всем на пол! Это банда "Дикой Семерки"!

«Дикая Семерка». Я слышал о них в Солт-Лейк-Сити и на лесозаготовках. Не семеро, а целая свора головорезов — бешеные псы прерии, которые грабили не столько ради золота, сколько ради крови и шума. Самый грязный сброд из существовавших на континенте.

Женщины закричали. Мужчины начали лихорадочно прятать деньги в сапоги. Я сидел неподвижно. Опять. Куда бы я ни шел, хаос следовал за мной по пятам. Словно я был магнитом для насилия.

Дверь вагона распахнулась от удара сапогом и на пороге возникли двое — лица закрыты платками, в руках винчестеры. 

— А ну тихо, крысы! — рявкнул один. — Выворачивай карманы! Кто дернется — получит дырку в башке!

Один из них подошел к женщине с ребенком, сорвал с её шеи дешевый медальон. Ребенок заплакал на что бандит замахнулся прикладом.

Я встал. Моя фигура в плаще выросла над ними, заполняя проход.

— Эй, ты! — бандит направил на меня ствол. — Сел на место, дылда!

Я шагнул вперед и он выстрелил. Пуля ударила мне в плечо, застряв в плотной ткани плаща и плоти, которая не чувствовала боли. Я даже не дрогнул. Я схватил его за ствол винчестера. Рывок. Металл погнулся в моих руках, словно оловянная ложка. 

— Убирайтесь, — произнес я. Мой голос был похож на скрежет камней на дне ущелья.

Бандит вытаращил глаза, отшатнулся. Я коротко ударил его, без замаха, в грудь. Он вылетел через открытую дверь вагона в прерию, словно его сбил ураган. Второй попытался выстрелить, но я уже был рядом. Удар головой — и он рухнул без сознания.

Поезд снова дернулся и начал набирать ход, но как-то рывками. Грабители, захватившие локомотив, пытались угнать состав или остановить его в удобном месте.

Ветер ударил в лицо, когда я вышел на площадку между вагонами, срывая капюшон, но мне было все равно. Я полез на крышу. Наверху ветер был яростнее. Дым из трубы ел глаза. Впереди, на крыше вагона первого класса, я увидел еще троих. Они пробирались к локомотиву.

Я побежал по крыше качающегося поезда. Я не балансировал — я вбивал ноги в железо, тяжелый и неумолимый. Увидев меня, они открыли огонь. Пули цокали по металлу, рвали мой плащ. Одна чиркнула по щеке, оставив длинный порез, который тут же начал затягиваться.

Я налетел на них как таран. Первого я просто сбросил вниз, в сухую траву Невады. Второго схватил за пояс и швырнул в третьего.

Но поезд все еще был в их власти. Впереди, в локомотиве, машинист лежал с пробитой головой, а бандит давил на рычаги, разгоняя состав к разрушенному мосту — я видел его впереди, старую деревянную конструкцию, которая не выдержит такой скорости.

Я должен был остановить это. Не ради себя. Ради тех, кто был внутри. Ради Джека и Лидии, которых я не спас.

Я спрыгнул на сцепку между тендером и первым вагоном. Сталь скрежетала. Я уперся ногами в тендер, спиной в вагон. Зарычал. Мышцы, созданные безумным гением, налились силой, недоступной человеку. Швы на моем теле натянулись до предела. Рвись! Ну же!

С жутким, оглушительным треском я вырвал массивный стальной штырь сцепки голыми руками и локомотив с бандитами рванул вперед, оторвавшись от состава. Вагоны, лишенные тяги, начали замедляться, скрежеща тормозами, которые, наконец, сработали автоматически.

Я остался на тормозной площадке первого вагона. Весь в копоти, крови и масле. Дыхание вырывалось из груди паром. Поезд медленно остановился посреди бескрайней, выжженной солнцем равнины. Я поднял голову. Прямо передо мной было разбитое пулей окно вагона первого класса. Бархатные шторы, хрусталь лампы... и лицо девушки.

Ей было чуть больше двадцати. Бледная кожа, темные волосы, уложенные в высокую прическу, дорогая шляпка, сбившаяся набок. Она не пряталась под сиденьем, как остальные. Она смотрела прямо на меня.

Наши взгляды встретились и я замер. В её глазах не было того животного ужаса, к которому я привык. В них был шок, смешанный с чем-то невозможным. С узнаванием.

Я инстинктивно поднял руку, чтобы закрыть лицо, чтобы спрятать свое уродство. Моя широкая ладонь, измазанная сажей, коснулась разбитого стекла снаружи. На ладони, пересекая линию жизни, белел старый, глубокий шрам — след от скальпеля, который Виктор оставил по неосторожности рядом со мной, когда впервые стриг меня. Тогда я впервые решил испытать возможности своего тела на прочность.

Она посмотрела на мою руку. На шрам. Потом снова мне в глаза и её губы шевельнулись. Стекло заглушило звук, но я, умевший читать по губам с тех пор, как наблюдал за Де Лейси, понял каждое слово.

«Лесной Дух...»

Вспышка памяти. Хижина в лесу. Маленькая девочка, смотрящая в щель в стене. Моя рука, которую я прижал к дереву, и она, приложившая свою крошечную ладошку с другой стороны. Она видела этот шрам тогда. Она запомнила.

Анна-Мария. Мое сердце пропустило удар. Судьба, эта жестокая насмешница, снова свела нас. Но я не мог. Не сейчас. Я только что похоронил ту, которая полюбила меня. Я был смертью.

Вдали послышался вой сирен и топот копыт — шерифы или подмога. Я не мог позволить им поймать меня. Я не мог позволить ей приблизиться. Я отдернул руку, словно обжегшись. Последний раз взглянул в её карие, полные слез и света глаза. 

— Живи, — одними губами произнес я.

Я развернулся и спрыгнул с поезда в высокую, сухую траву. Я бежал. Бежал так быстро, как не может бежать ни один человек. Я растворился в прерии, став частью пейзажа, ветром, тенью.

Но за спиной, в остановившемся вагоне, Анна-Мария прижалась лбом к холодному стеклу, глядя туда, где исчез гигант. Она не знала моего имени. Но она знала, что нашла то, что искала всю жизнь. И она знала, что больше не отпустит эту тень.

Я не остался в прерии. Добравшись до следующей станции товарняком, я смешался с толпой бродяг, едущих в Чикаго. Город ветров встретил меня шумом, копотью и безразличием. Здесь, среди тысяч лиц, фабричных труб и скотобоен, было легко стать невидимкой. Никому не было дела до гиганта в надвинутой шляпе, если он, конечно, не искал неприятностей.

Я нашел убежище в дешевой таверне на окраине, где пахло кислым пивом и жареным луком. Я выбрал самый дальний стол в углу, подальше от газового рожка, сел и достал из-за пазухи дневник. Сжимая карандаш, стараясь, чтобы мои пальцы не дрожали, я начал записывать то, что случилось в поезде. Я писал о страхе снова причинить боль.

«Я бегу не от них. Я бегу от себя. Но тени... Они становятся длиннее и настигают меня, куда бы я ни шёл...»

Вдруг стул напротив меня скрипнул. Кто-то отодвинул его и сел. Без спроса. Без страха.

Я медленно поднял глаза, готовый рявкнуть или просто уйти. Это была она. Анна-Мария.

Она сменила дорожное платье на более простое, городское, но шляпка была та же. Её лицо было бледным, но глаза горели решимостью, которая мне была знакома. Так смотрела Лидия перед тем, как поцеловать меня. И так же смотрела Элизабет перед смертью.

— Это место занято, — отрезал я, закрывая тетрадь ладонью и делая вид, будто не знаю человека, сидевшего напротив. — Уходите.

Она не шелохнулась. Лишь сложила руки на столешнице — изящные, в тонких перчатках — и посмотрела мне прямо в глаза, игнорируя тень от полей моей шляпы.

— Ты пишешь левой рукой, — сказала она тихо. Её голос дрожал, но совсем чуть-чуть. — Дедушка всегда говорил, что Лесной Дух был левшой. Он видел, как ты рубил дрова. Удары топора всегда шли слева направо.

Я замер. Это имя... Я не слышал его много лет. 

— Я не знаю, о чем вы, леди. Вы ошиблись.

— Нет, не ошиблась, — она наклонилась чуть ближе, понизив голос до шепота. — Скажи мне... это был ты? Тот, кто приносил нам дрова зимой? Тот, кто расчищал дорожки от снега, пока мы спали? Тот, кого дедушка называл «Le Bon Esprit» — Добрым Духом?

Мое сердце, которое должно было быть камнем, болезненно сжалось. 

— Вы... вы знали? — вырвалось у меня прежде, чем я успел надеть маску безразличия.

Анна-Мария улыбнулась, и эта улыбка была грустной и светлой одновременно. 

— Дедушка был слеп, но не глуп. Дрова не рубятся сами. Он знал, что кто-то заботится о нас. Он называл тебя нашим ангелом-хранителем, — она помолчала, глядя на мои руки. — А мы оставляли на пне у крыльца корзинку. Иногда там был хлеб, иногда сыр или старый плащ отца. Мы думали, это дар богам. Но это было для тебя. Это была наша благодарность.

Я вспомнил. Вкус того хлеба. Тепло того старого плаща, который я носил, пока не сшил себе одежду из шкур. Я думал, они просто забыли вещи. Я думал, я ворую. А оказалось... 

— Вы кормили меня, — прошептал я. — Вы не знали меня, но вы кормили меня.

— Я видела тебя, — сказала она. — Мне тогда было пять лет. Я смотрела в щель в сарае. Я видела твою руку, когда ты поранился гвоздем. Я видела твое лицо. Оно меня напугало, да. Но потом я увидела, как ты гладил щенка, которого мы потеряли. Ты вернул его нам. И я поняла, что Лесной Дух просто выглядит страшно, чтобы отпугивать злых людей.

Я опустил голову. Воспоминания о той зиме были самыми сладкими и самыми горькими в моей жизни. Их изгнание меня, их ужас, когда они увидели меня в доме... это сломало меня тогда. 

— Но если бы вы увидели меня... вы бы убежали, — сказал я глухо. 

— Люди боятся того, чего не понимают, — сказала она. Она протянула руку и, помедлив секунду, накрыла мою ладонь своей. Её прикосновение было лёгким, как будто она проверяла, не сломает ли меня. — А страх — это всего лишь самый лёгкий вид невежества, не так ли? Гораздо проще убежать от тени, чем попытаться понять, что её отбрасывает.

Тишина повисла между нами, нарушаемая лишь звоном посуды и пьяным смехом за соседним столом.

— Как поживает сейчас твоя семья? — спросил я тихо. — Что с ними?

— Отец умер три года назад, — тихо сказала она. — Мирно, во сне. Он до конца дней  жалел, что мы покинули тот домик, не забрав дедушку, пусть и против его желания. Он был очень упёртым, — она вздохнула. — Сафи вышла замуж и живёт в Париже, у неё двое детей. Она очень счастлива, а я... — Она убрала руку и посмотрела в сторону. — Я еду к ним. Я училась в Нью-Йорке, теперь еду в Европу, чтобы учиться медицине. Я хочу быть полезной людям и увидеть мир. А что с тобой? Столько лет прошло...

Я посмотрел на неё. В её глазах не было жалости, только искренний интерес. Она видела во мне не монстра, не героя, а того самого невидимого друга из детства. И я поведал ей о том, что произошло со мной. Конечно, я не сказал ей про убийства, про Виктора, про то, как я был создан. Но я рассказал ей про Север, про Ехэ и про Харперов. 

— Я просто иду, — сказал я, касаясь обложки дневника. — Я иду, чтобы найти свое место. Быть может, судьба однажды окажется ко мне благосклонной.

Анна-Мария слушала внимательно, не перебивая.

— Может, твоя цель — быть тем, кто приходит, когда людям больше не на кого надеяться? — она взяла небольшую паузу, её взгляд смягчился. — Ты рассказал мне столько всего. Столько лет одиночества и боли. Но я до сих пор не знаю твоего имени. Как мне называть своего Лесного Духа?

Я поднял голову. 

— Адам, — произнес я. Имя слетело с губ легко, без горечи, которую я в него обычно вкладывал. — Меня зовут Адам.

— Адам, — повторила она, улыбаясь. — Красивое имя.

Анна-Мария полезла в сумочку и достала визитную карточку. 

— Я сажусь на пароход до Гавра через неделю. Если... если ты когда-нибудь окажешься в Париже, найди меня. Я твоя должница теперь, Адам, — она положила карточку на стол, рядом с моим дневником. — Не исчезай снова, Лесной Дух. Миру нужны такие, как ты. Даже если он этого не понимает.

Встав, она поправила перчатки и ушла, оставив после себя легкий аромат лаванды, который перебил запах дешевого табака. Я остался сидеть, смотря на визитку. «Анна-Мария Де Лейси. Париж, Рю де Риволи...»

Я взял карандаш. Открыл дневник на новой странице. Написал: «Я был прощен. Не богом, а ребенком, который вырос» и спрятал карточку в кошелёк.