8

Пароход «Сити оф Берлин». Атлантический океан. Осень 1875 года.

Океан был единственной стихией, которую я уважал так же сильно, как лед. Он был бесконечен, равнодушен и глубок. Мы шли в Европу. Я купил билет в третий класс. У меня было достаточно денег из кошелька Джека, чтобы позволить себе каюту с бархатными диванами, но я выбрал «брюхо кита». Здесь, в трюме, среди сотен ирландцев, возвращающихся домой, и немецких эмигрантов, не нашедших счастья в Новом Свете, было проще всего исчезнуть.

Дни сливались в монотонный гул паровых машин. Я лежал на самой дальней, верхней койке в углу, отгороженный от остальных тюками с багажом. Я стал тенью среди теней.

Но у меня был посетитель. Анна-Мария пришла на второй вечер. Она спустилась из своего мира — мира чистого белья, фарфора и электрического света — в мой мир, пахнущий рвотой, углем и немытыми телами. Я видел, как она на секунду замерла у входа, прижав платок к носу, но потом решительно шагнула в полумрак.

Она нашла меня быстро. 

— Ты здесь, — улыбаясь, сказала она, садясь на деревянный ящик напротив моей койки. На ней было платье из серой шерсти, строгое, почти монашеское, но ткань была дорогой. — Я принесла тебе еды. Нормальной еды, а не той баланды, что дают здесь. 

Она протянула сверток: хлеб, кусок ростбифа и два яблока.

— Тебе не стоит сюда приходить, — проговорил я, не двигаясь. — Это место не для леди. 

— Я не леди, Адам. Я будущий врач. А врачи не должны бояться грязи и запахов. — Она посмотрела на меня в упор. — Ешь. Тебе нужны силы.

Я спустил ноги с койки, взял яблоко. Оно хрустнуло в моей руке, как орех. 

— Зачем ты это делаешь? — спросил я. — Ты знаешь, кто я. Ты видела, что я сделал с теми людьми в поезде. 

— Я видела, что ты их остановил, — парировала она. — И я помню, как ты помогал нам, когда я была ещё маленькой. Скажи мне... почему ты помогал нам тогда? Моей семье, моему дедушке?

Я прожевал кусок, вспоминая вкус зимы в том лесу.

— Из-за тепла, — сказал я, глядя на свои руки. — Не от того тепла, который дарит огонь. А того тепла, которое рождается в кругу родных. Я смотрел в щель стены, наблюдал, как вы делите последний кусок хлеба. Как вы улыбаетесь, несмотря на холод и нищету. Я никогда не видел ничего подобного. Я был создан в холодной лаборатории, а вы показали мне, что такое семья. Я помогал, потому что хотел хотя бы на миг почувствовать, что я — часть этого круга. Пусть даже невидимая.

Анна-Мария кивнула, будто фиксируя важный симптом в истории болезни.

— Ты выбрал сострадание, когда мог выбрать силу. Ты помогал тем, кто был слабее, хотя сам был изгоем. Это не слабость, Адам. Это не просто «чувство прекрасного». Это моральный импульс. Это та часть тебя, которую не смог создать Виктор с помощью электричества. Это душа. И именно она нам понадобится в Лондоне.

Она приходила каждый вечер. Мы говорили шепотом, пока остальной трюм храпел или стонал от качки. Разговоры становились глубже. Однажды она спросила о самом главном.

— Расскажи мне о нем, — попросила она. — О Викторе Франкенштейне. 

Я напрягся. 

— Ты знаешь это имя? 

— Я много читала. В научных кругах Европы о нем ходят легенды. Говорят, он был безумцем, который пытался победить смерть. Но никто не верит, что у него получилось. 

— Получилось, — горько усмехнулся я, вытягивая руки так, чтобы свет лампы упал на швы. — Но он не победил смерть. Он просто разбудил её.

Анна-Мария наклонилась ближе. В её глазах не было страха, только жадный, научный интерес. 

— Как он это сделал? Ты помнишь? 

— Я помню холод. А потом огонь. Электричество, которое прошло через каждую кость. Боль была... абсолютной. 

— Гальванизм? — быстро спросила она. — Он использовал вольтов столб? Или атмосферное электричество? 

— Он ловил молнию, — ответил я. — Он построил машину, которая собрала ярость неба и влила её в мертвую плоть. Он сшивал меня из частей. Руки — от каторжника. Ноги — от солдата. Мозг... я не знаю, чей это мозг. 

— Это невероятно... — прошептал она. Она не отшатнулась. Наоборот, она коснулась моего запястья, нащупывая пульс. — Твое сердце бьется медленнее, чем у человека. Кожа холодная, но не ледяная. С медицинской точки зрения, Адам, ты — невозможен. Ты — чудо.

— Я — ошибка, — отрезал я. — Ошибка, которая хочет знать, зачем она существует. 

— В природе нет ошибок, — возразила она твердо. — Есть только феномены, которые мы еще не поняли.

На пятый день она заметила край кожаной тетради, торчащий из-под моей подушки. 

— Ты ведешь дневник? 

Я хотел спрятать его, но её взгляд остановил меня. 

— Это... память, — сказал я глухо. — Чтобы не забывать. 

— Можно?.. 

Я колебался секунду, но потом протянул ей тетрадь Лидии.

Она читала долго, а я следил за её лицом. Я ждал отвращения, когда она дойдет до строк о Клондайке, о смерти, о моей ярости, но я видел только сосредоточенность. Она закрыла тетрадь и аккуратно положила её на колени. 

— У тебя почерк человека, которому больно, — сказала она тихо. — Буквы острые, глубокие. Ты давишь на бумагу так, будто хочешь прорвать её насквозь.

Она подняла глаза. В них стояли слезы, но она не плакала. 

— Лидия... Она была смелой. 

— Она была глупой, — прорычал я, отворачиваясь к стене. — Она полюбила меня, но это её и убило. Любовь или хотя бы капля сожаления ко мне любого, кто сближается со мной — это приговор. Поэтому не приближайся ко мне, Анна-Мария. 

— Не решай за меня, чего мне бояться, — её голос стал жестким. — Лидия погибла не потому, что любила тебя, а потому что мир жесток. Ты винишь себя за то, что ты есть, но в этом дневнике... — она коснулась обложки. — Здесь написано, что ты умеешь любить. А значит, у тебя есть душа.

Я посмотрел на неё. 

— У проклятых монстров нет души. 

— У вещей нет души, — парировала она. — У автоматонов нет души. А ты страдаешь. Горе — это цена, которую платят люди за любовь. Если тебе больно — значит, ты человек.

В эту минуту что-то изменилось. Мы перестали быть просто попутчиками. Между нами возникла связь — не романтическая, но прочная, как якорная цепь. Связь двух одиночеств.

В последнюю ночь перед прибытием в Ливерпуль мы не спали. 

— Что ты будешь делать в Лондоне? — спросил я. 

— Поступлю в Женскую медицинскую школу, — ответила она, расправляя складки на платье. — Меня будут презирать. Мужчины-врачи считают, что наше дело — менять пеленки, а не держать скальпель. Но я докажу им. Я хочу понять, как работает тело. Как работает жизнь. Она посмотрела на меня многозначительно. — А ты? 

— Я буду искать «Наследие Прометея». Я слышал, о чём болтают в порту. Есть люди в Лондоне, которые ищут чертежи Виктора. Я найду их. 

— Это опасно. 

— Я и есть опасность.

Она встала и протянула мне руку. В этот раз я пожал её уверенно. 

— Мы оба идем на войну, Адам, — сказала она. — Я — за право быть врачом. Ты — за право быть собой. Давай держаться вместе. Ты — моя тайна. А я буду твоими глазами и голосом там, куда тебе хода нет.

— Договорились, — ответил я.

Пароход дал долгий гудок. Мы подходили к Англии. Анна-Мария ушла, оставив в душном трюме запах лаванды и странное, забытое чувство. У меня не было семьи. Но у меня появился ещё один друг.