6

Весна ворвалась в Клондайк не спасением, а катастрофой. Ручьи срывались с гор шумным, яростным потоком, снег сползал со склонов тяжёлыми мокрыми лавинами, а Юкон вздувался, толкая вперёд мутную воду, набитую ледяными глыбами, острыми, как раскрошенные кости старого мира.

Но вместе с оттепелью пришли и другие хищники. Они влетели в наш лагерь на полном скаку, взбивая копытами грязь, воняющую талым снегом и конским потом. Шестеро. Впереди — Рыжий Билл. Его огненная борода развевалась, а в глазах горела та особая смесь алчности и злобы, которая бывает только у людей, потерявших душу ради золота.

— Харпер! — рявкнул Билл, осаживая коня так резко, что тот встал на дыбы, разбрызгивая жижу. — Выходи, старый хрыч!

Звон кирок стих. Старатели побросали инструменты, хватаясь кто за ножи, кто за револьверы. Над лагерем повисла тишина.

— Господи, он же сейчас их порвёт... — одними губами прошептал Патрик, до белизны в костяшках сжимая рукоять ножа.

— Дух... настоящий злой дух... — выдохнул Ли, отступая в тень за бочку с водой.

Дверь лачуги распахнулась. Джек Харпер вышел на крыльцо, сжимая в руках старый винчестер. Лицо его налилось багровой краской.

— Убирайтесь! — его голос дрожал от ярости. — Это мой прииск! Я застолбил его по закону!

Билл сплюнул слюну под копыта коня и оскалился, обнажая гнилые желтые зубы.

— Твой? Больше нет! Половина золота — наша, за «охрану». Или всё сгорит, как у Миллера. Помнишь, как весело трещали его кости?

Один из его подручных — с длинным шрамом через всё лицо — ухмыльнулся и выстрелил в воздух. Бах! Грохот разорвал тишину, запах серы ударил в ноздри. Лошади заржали, люди инстинктивно пригнулись.

И тут на крыльцо выбежала она. Лидия. Её волосы растрепались, грудь тяжело вздымалась, а глаза были широко раскрыты от ужаса.

— Папа!

Билл перевел взгляд на неё, и его ухмылка стала совсем волчьей, голодной.

— Ого, какая птичка прячется в этом гнезде! Эй, красотка, брось старика, садись ко мне! Я покажу тебе настоящее золото, какого ты в ручье не намоешь!

Его люди загоготали, один из них потянулся к ней с седла, словно пытаясь схватить. В этот момент мир для меня замедлился. Я стоял в тени промывочного желоба, невидимый для них. Но когда грязная рука потянулась к Лидии, я перестал быть наблюдателем.

Шаг. Два. Я вышел из тени и встал между всадниками и крыльцом. Огромный, как скала, вытесанная из гранита. Мои руки, скрытые грубыми перчатками, сжались в кулаки с такой силой, что кожа заскрипела.

Билл прищурился, глядя на меня сверху вниз.

— Ага, вот и местный гигант! Слышал про тебя. Говорят, ты «Белый Дух», — он взвел курок. — Отойди, урод, или первой пулей я проверю, есть ли у духов кишки!

Он навел черный зрачок револьвера прямо мне в грудь. Палец побелел на спусковом крючке.

— Адам, нет! — крик Лидии резанул меня больнее пули.

Время растянулось, стало вязким, как древесная смола. Я видел дуло. Видел её глаза, полные паники. Видел, как дрожит её нижняя губа. И внутри меня что-то оборвалось. Не снова. Не её.

Билл, заметив мой взгляд, резко перевел ствол на девушку.

— А ну стой, тварь! Дёрнешься — и девчонка получит свинец в живот!

Я не думал. Я действовал. Рывок. Это было движение не человека, а зверя. Как тогда в тайге, когда я ловил волков голыми руками. Три шага я преодолел быстрее, чем он успел моргнуть. Моя рука сомкнулась на его лодыжке. Рывок! Хруст сустава, вопль, и Билл вылетел из седла, как тряпичная кукла, рухнув в грязь. Револьвер отлетел в сторону.

— Огонь! — заорал шрамолицый.

Грохот выстрелов слился в одну сплошную канонаду. Пули свистели вокруг меня, взбивая фонтанчики земли. Одна чиркнула по плечу, разрывая куртку. Вторая врезалась в бедро с глухим шлепком. Боль была тупой, далекой. Кровь брызнула, но мышцы мгновенно сомкнулись, выталкивая свинец.

Я даже не пошатнулся. Я шагнул к Биллу и прижал тяжелым сапогом его грудь к земле. Ребра под подошвой жалобно скрипнули. Он захрипел, хватая ртом воздух, глаза вылезли из орбит.

— Ты. Тронул. Её. Взглядом, — произнес я. Каждое слово падало, как удар кузнечного молота по наковальне.

— Пощади... — просипел он, бледнея под слоем грязи. — Мы уйдём... Клянусь...

Его люди замерли. Они видели, как я двигался. Они видели кровь, которой не было. Оружие в их руках дрогнуло и опустилось.

Я убрал ногу.

— Забирайте его и исчезайте. Навсегда.

Они подхватили своего вожака, перекинули через седло, как мешок с мукой, и унеслись галопом, оставляя за собой лишь оседающую пыль и эхо проклятий.

Лидия бросилась ко мне. Она обняла меня так крепко, что я почувствовал бешеный ритм её сердца сквозь свою грубую одежду. Её пальцы коснулись разрыва на моём плече — кровь уже подсыхала, кожа срасталась прямо на глазах.

— Ты даже не кровоточишь... — прошептала она, поднимая на меня глаза, в которых плескалось изумление пополам с легким, священным страхом. — Адам, кто ты на самом деле?

Я молчал. Что я мог ей сказать? Я ошибка? Я эксперимент?

Джек подошел, опираясь на винчестер. Он смотрел на меня долго, испытывающе. В его взгляде была благодарность, но и тень подозрения, которую нельзя было стереть.

— Спасибо, сынок... — наконец сказал он, протягивая мозолистую руку. — Ты спас нас. Но в следующий раз они придут не вшестером. Такие твари не прощают унижения.

Я осторожно пожал его ладонь, боясь раздавить её своей силой.

— Я буду готов.

Я обнял Лидию, чувствуя её тепло. И впервые за всю свою бесконечную, холодную вечность подумал: Ради неё я готов стать монстром снова.

После той стычки лагерь затих, как после бури. Мы работали молча, с удвоенной бдительностью, ожидая новой беды. Но дни тянулись, и постепенно жизнь вернулась в своё русло — если в Клондайке вообще можно говорить о русле, кроме того, что прокладывают реки. Лидия стала чаще подходить ко мне по вечерам, когда солнце садилось за горизонт, окрашивая снег в оттенки крови и золота. Она садилась рядом, пока я чистил инструменты или просто сидел, уставившись в огонь, и говорила. О мелочах. О воспоминаниях. О том, как раньше жила в Калифорнии, где воздух пах апельсинами, а не вечной мерзлотой.

Однажды вечером, когда Джек ушёл проверять ловушки, Лидия принесла мне толстую тетрадь в потрёпанном кожаном переплёте. Страницы были чистыми, желтоватыми от времени, с лёгким запахом чернил и пыли.

— Вот, — сказала она, протягивая её мне с робкой улыбкой. Мы уселись у вечернего костра вдвоём. — Ты говорил, что хочешь научиться писать лучше. Не только буквы, но и слова, мысли. Упражняйся в ней. Я нашла её в старом сундуке отца — он когда-то вёл учёт прииска, но теперь она пустая. Пусть будет твоей.

Я взял тетрадь осторожно, словно она была сделана из хрупкого стекла. Мои пальцы, грубые и шрамовые, казались слишком огромными для такой вещи. Я кивнул, не зная, что сказать. С того дня я начал упражняться: выводил буквы, простые предложения, описывал день. "Сегодня нашёл золотую жилу. Маленькую. Лидия улыбнулась." Это были мои первые шаги в мире слов — мире, который она мне открывала.

В тот же вечер, когда звёзды высыпали на небо, как рассыпанное золото, Лидия придвинулась ближе и заговорила шёпотом, словно делилась тайной.

— Знаешь, Адам, в этих краях есть легенда. О Чёрном пастухе. Говорят, он появляется перед большой бедой. Безликий, в чёрном плаще, стоит на краю лагеря или деревни и просто смотрит. Не говорит ни слова. Если подойдёшь — исчезает, как дым. Последний раз его видели перед большим наводнением в девяносто первом, когда Юкон унёс полприиска. Бабка моя рассказывала: он не злой, просто предупреждает. Но всё равно страшно. — Она зябко поёжилась, хотя огонь пылал жарко. — Иногда думаю, а вдруг он — как ты? Дух, который охраняет. Или проклинает.

Я слушал, затаив дыхание. Её голос был тихим, как шелест ветра в тайге, и в нём сквозила та смесь страха и чуда, которая делала её такой живой. Я не сказал ей, что сам чувствую себя таким пастухом — тенью, что приносит беду. Вместо этого я просто кивнул и записал эту историю в тетрадь позже, той ночью. Первая настоящая запись.

Они вернулись через три месяца.

Июльское солнце висело над лагерем раскаленным самородком, выжигая траву и сводя с ума комаров. Воздух дрожал от зноя. Но они пришли не днём. Они пришли ночью, когда луна трусливо спряталась за тучами, а лагерь спал тяжелым сном измотанных людей.

Я проснулся первым. Не от шума — от запаха. Керосин. Дым. И животная, густая злоба. Я выскочил из своей лачуги босиком, в распахнутой рубахе. Лагерь уже превратился в ад. Некоторые палатки полыхали, как факелы, освещая мечущиеся фигуры. Крики рвали ночь. Их было не шестеро. Их было больше двадцати — Рыжий Билл собрал весь сброд с окрестных приисков: головорезов, беглых каторжников, всех, кто готов был убить за унцию песка.

— За Билла! — ревел кто-то в темноте. — За золото! Смерть Харперу!

Факелы летели в воздух, описывая огненные дуги. Выстрелы гремели, как раскаты грома, заглушая треск огня.

Я увидел Джека — он занял оборону у окна своего дома, отстреливаясь из винчестера. Рядом мелькнул силуэт Лидии — бледная, решительная, она сжимала в руках тяжелый кольт, который я сам ей дал. Я учил её стрелять, надеясь, что ей никогда не придется этого делать.

— Адам! — ее крик прорезал хаос. В нем было всё: надежда, страх, и эта проклятая, обреченная любовь.

Рыжий Билл был уже близко. Верхом, с ножом в зубах, лицо перекошено безумием, он прорывался к дому.

— Где твой гигант, Харпер?! — орал он, перекрывая шум боя. — Выходи, тварь! Сейчас мы выпустим тебе кишки и посмотрим, какого они цвета!

Я пошел на них. Я не бежал. Я шел. Спокойно, как сама Смерть, которая устала ждать.

Пули засвистели вокруг. Одна ударила в плечо, разворачивая меня. Вторая вошла в бок, ломая ребро. Боль была яркой, но короткой. Мое тело поглощало металл и заживляло плоть на ходу.

Первый бандит выскочил из дыма с ножом. Я перехватил его руку. Хруст кости был громче выстрела. Он завыл, падая на колени. Второй выстрелил мне в упор, прямо в грудь. Я даже не замедлил шаг. Вырвал дымящееся ружье из его рук и ударил прикладом. Череп треснул, как сухая ветка.

— Демон! — заорали они, отступая. — Это демон! Его не берет свинец!

Я рвал, ломал, бил. Тела падали, как снопы пшеницы под серпом. Мои руки были в крови — чужой и своей. Старатели тоже дрались отчаянно: ирландец Патрик работал ножом, китаец Ли стрелял с двух рук. Но нападавших было слишком много. Лавина из плоти и стали прорвалась к лачуге Харпера.

Я обернулся на звук разбитого стекла и застыл.

Билл спрыгнул с коня прямо на крыльцо. Он выбил дверь ногой, выволок Лидию за волосы на улицу и рванул её голову назад, приставив огромный охотничий нож к её белоснежному горлу.

— Стой, тварь! — его вой был похож на скрежет металла. — Сделай шаг — и девка сдохнет!

Я замер. Десять шагов. Десять проклятых шагов через горящий ад. Вокруг ревел огонь, пахло жареным мясом и порохом. Лидия смотрела на меня. Её глаза были полны слёз, но в них не было мольбы о пощаде. Её губы беззвучно шевелились: «Не сдавайся...»

Билл нажал сильнее. Лезвие коснулось кожи. Тонкая, яркая струйка крови побежала по её шее, впитываясь в белый воротник.

— Золото! Всё золото! И ты сдохнешь! Или она...

Я шагнул. Медленно. Тяжело.

— Отпусти её, — сказал я. Мой голос был тихим, но он перекрыл рев пламени.

— Ха! — Билл оскалился, его глаза бегали. — Думаешь, ты бессмертный? Встань на колени, Дух! Ползи!

Я посмотрел на Лидию. Я встал. Медленно, презирая его, презирая себя, я опустился коленями в пропитанную кровью грязь.

Лидия зарыдала.

— Адам, нет... Не надо...

Билл расслабился. Всего на долю секунды. В его глазах вспыхнуло торжество победителя. И этого мгновения мне хватило бы. Раньше.

Я рванулся вперед, но Билл дернулся от страха. Его рука дрогнула и лезвие скользнуло глубоко. Слишком глубоко...

Алый фонтан ударил в ночное небо. Лидия обмякла. Я поймал её, когда она падала, подхватил на руки, словно она ничего не весила. Прижал её к себе, отчаянно зажимая рану ладонью, но кровь текла сквозь мои пальцы, горячая, живая...

— Лидия... — прошептал я. Мой голос сломался впервые за сотню лет. — Нет, нет, нет...

Она попыталась улыбнуться. Слабо, сквозь кровавую пену на губах. Её рука коснулась моей щеки, оставив красный след.

— Адам... я... люблю... тебя... — выдохнула она.

Свет в её глазах — в этих зеленых озерах, где я находил покой — дрогнул и погас. Навсегда.

Я завыл. Это был не человеческий крик. Это был вой зверя, которого разорвали пополам. Вой существа, у которого вырвали душу. Мир сузился до её бледного лица. До пустоты в моей груди, которая стала больше, чем Вселенная.

Билл отступил, нож выпал из его трясущейся руки.

— Ты... ты... что ты такое?

Я поднялся. Бережно положил тело Лидии на траву. Внутри меня что-то лопнуло. Громко, окончательно. Как лёд на реке. Как та молния, что дала мне жизнь в лаборатории Виктора. Я не кричал больше. Я не чувствовал ни боли, ни жалости, ни человечности.

Я повернулся к Биллу.

— Ты взял её жизнь, — проревел я. Это был не голос. Это был приговор, высеченный на могильном камне. — Теперь я возьму твою. И каждого из вас.

Он выстрелил. Три раза. Прямо мне в грудь. Пусто. Я ничего не почувствовал. Я схватил его за горло одной рукой, поднял над землёй, глядя, как синеет его лицо, как лопаются капилляры в его глазах.

— Смотри, — прошипел я. — Смотри, как приходит смерть.

Хрусть!

Я отбросил его тело, как сломанную игрушку.

Потом были остальные. Я не помню деталей. Помню только красную пелену перед глазами. Помню хруст костей, крики ужаса, попытки убежать. Я был везде. Я был бурей. Я был наказанием Господним. Когда всё кончилось, лагерь догорал тихим, злым пламенем. Двадцать тел лежали в грязи, изломанные, разорванные.

Я стоял посреди этого кладбища. Весь в чужой крови. Я чувствовал, как моя собственная стекает по рукам, но раны уже затягивались, оставляя после себя лишь невыносимый зуд и ледяную пустоту.

Джек подошел ко мне. Медленно. Он опирался на винчестер, как на костыль. Его лицо было серым, как пепел на пожарище. Он посмотрел на Лидию. На её неподвижное тело. На миг мне показалось, что он умрет прямо сейчас, от разрыва сердца. Но он устоял. Старый старатель, привыкший терять.

Он протянул руки.

— Дай её мне.

Я поднял Лидию и передал ему. Осторожно, как самое хрупкое сокровище мира. Он прижал дочь к груди, уткнулся лицом в её окровавленные волосы. Его плечи задрожали — беззвучно, страшно.

— Идём, — сказал он хрипло. — Похороним. Пока не рассвело.

Мы вырыли могилу недалеко у реки, на том месте, где она любила сидеть и смотреть на звёзды. Лопаты вгрызались в землю тяжело, с глухим стуком. Земля сопротивлялась, не желая принимать такую красоту. Джек не говорил ни слова. Я молчал тоже. В этой тишине слова были оскорблением.

Когда яма стала достаточно глубокой, он опустил её туда. Поправил платье. Убрал непослушную прядь со лба — так нежно, словно она просто спала.

— Прости меня, родная, — прошептал он. — Я не уберёг тебя. Я старый дурак.

Мы засыпали могилу. Горсть за горстью. Камень за камнем. Когда последний комок земли упал, Джек выпрямился и посмотрел на меня. Долго. Тяжело.

— Это из-за меня, — произнес я, глядя в землю. — Я приношу несчастья. Всегда. Куда прихожу я — туда приходит смерть. Мой создатель был прав. Я проклят. Я должен был уйти раньше.

Он молчал. Потом рвано вздохнул.

— Ты её любил, — сказал он. Это не был вопрос. — И она тебя любила. Я видел. Я ворчал, я боялся тебя, но я видел.

Я опустил голову, не смея встретить его взгляд.

— Если позволите... могу я остаться у её могилы? Только на эту ночь. Утром я уйду. Навсегда. Клянусь.

Джек вытер глаза грязным рукавом.

— Оставайся, Адам. Она бы хотела, чтобы ты был рядом...

Он полез в карман и достал толстый, потертый кожаный кошелёк.

— Вот, твоя доля. Полностью, — я хотел отказаться, но Джек сунул кошелек мне в руку. — Бери. Тебе идти далеко. И... — он сглотнул ком в горле, — спасибо. За то, что дал ей счастье, пусть и недолгое. Никто другой не смотрел на нее так, как ты.

Мы стояли друг напротив друга — два сломанных человека над свежим холмиком земли. Потом неловко обнялись. Джек ушел в сторону догорающего лагеря, а я остался.

Всю ночь я сидел у могилы, слушая шум реки. Я говорил с ней. Шептал в землю всё, что не успел сказать. О том, как она была моим солнцем в полярной ночи. О том, как я боялся прикоснуться к ней, чтобы не испачкать своей тьмой. О том, что я теперь буду нести её образ в своей памяти, пока этот мир не рассыплется в прах. 

Когда рассвет окрасил небо в нежно-розовый цвет — цвет её щек, когда она смеялась, — я встал. Я поцеловал холодную землю над её головой.

— Прощай, — прошептал я.

Я повернулся и пошел прочь, на юг. С тяжелым кошельком, полным бесполезного золота. С её именем, выжженным на сердце. И с клятвой, которую я дал себе, глядя на восходящее солнце: Больше никогда. Никогда я не позволю себе любить. Никогда не позволю себе привязаться. Потому что моя любовь — это смерть.

Я уже мертв внутри. А мертвые не имеют права тянуться к живым.

Со временем та толстая тетрадь, подаренная Лидией, стала моим дневником. Я носил её с собой через годы и континенты, выводя в ней воспоминания, мысли, истории — включая эту, что пишу сейчас, в тишине очередной ночи, где эхо её голоса всё ещё звучит в моей голове.