2

Восточная Сибирь, где-то между Маймаканом и Амуром. Осень 1870 года.

Несколько дней я бежал, словно загнанный олень, сквозь бесконечную, ржаво-бурую паутину осенней тайги. Деревья смыкались над головой, как костлявые пальцы судьбы, не давая ни вздохнуть, ни забыться. После пожара в зимовке я понял, что свобода, которую я обрел в Арктике, была иллюзией. Мир не отпустит меня. Он будет преследовать, кусать за пятки, пока не загрызет.

Я мчался на восток. Инстинкт вел меня к морю, прочь из этой зеленой тюрьмы. Дни слились в сплошной, мучительный бег. Под ногами хрустел ледок на лужах, ветви хлестали по лицу, оставляя порезы, которые затягивались почти мгновенно. Мое тело — это проклятое и совершенное творение Виктора — не знало усталости. Мышцы горели, но не отказывали. Легкие пили ледяной воздух, как воду.

Но душа... Душа болела сильнее плоти. За спиной я слышал их топот, хриплые команды, лай собак. Разбойники и эвенки — вчерашние враги, убийцы и жертвы — теперь стали братьями по страху. Ненависть ко мне объединила их крепче любой дружбы. Они шли за «Кутхом», за дьяволом, которого нужно загнать в ад.

Я мог бы развернуться. Я мог бы разорвать эту жалкую стаю за минуту. Но я не хотел. Тринадцать лет я не проливал кровь. Я помнил слова Элизабет: «Ты не злой». Я цеплялся за них, как за обгоревшую книгу, которую прижимал к груди под рваной рубахой. Эта книга была моим щитом. Пока она со мной, я — Адам, а не монстр.

Но на пятый день тайга кончилась. Я выскочил в болотистую низину, затянутую густым, молочным туманом. Вода чавкала под ногами, скрывая трясину. И здесь они меня нагнали.

Их было трое — самых упрямых, оторвавшихся от основной группы. Я услышал их раньше, чем увидел: тяжелое дыхание и лязг затворов.

— Здесь он... Чую, — прошипел голос из тумана. Бородатый разбойник, лицо которого я запомнил на пожарище. — Этот дьявол далеко не уйдет. Губернатор за его голову сто рублей серебром дает. 

— Тихо ты, — огрызнулся второй, худой и дерганый. — Он слышит, как волк. Ты видел, как он бревна ломал? Это не человек. 

— Пуля любого возьмет, — пробормотал третий, крестясь. — Господи помилуй...

Я замер за стволом чахлой лиственницы. Уйти? Скрыться в тумане? Нет. Я слышал лай собак вдалеке. Идут остальные. Если я побегу, они загонят меня в топь. Я должен это остановить.

Я шагнул из-за дерева. Туман расступился, являя им мою фигуру — огромную, в лохмотьях, с глазами, в которых не было ничего человеческого, кроме мольбы.

— Вот он! — заорал Бородач, вскидывая ружье.

Выстрел грянул громом. Пуля чиркнула по плечу, вырвав кусок плоти. Боль была острой, но далекой. Я не дрогнул. — Стойте! — мой голос был похож на рокот камнепада. — Я не причиню вреда. Я спас детей! Уходите!

— Врет тварь! — взвизгнул Худой. — Ты сжег их! Демон!

Второй выстрел — прямо в грудь. Удар был сильным, меня качнуло. Я почувствовал, как горячий свинец застрял между ребрами, но ткани уже сомкнулись вокруг него, останавливая кровь. Я сделал шаг к ним, протягивая руки открытыми ладонями вверх. 

— Нет. Послушайте...

Но страх сделал их безумными. Третий, с длинным охотничьим ножом, бросился на меня с воплем: 

— Сдохни, нечисть!

Он замахнулся. Я перехватил его запястье. Я хотел только остановить его. Просто удержать. Но адреналин и ярость, копившиеся годами, сыграли злую шутку. Мои пальцы сжались рефлекторно, как капкан. Громкий, влажный хруст. Человек завыл, выронив нож. Его рука была раздроблена в кашу.

В этот миг во мне что-то сломалось. Тринадцать лет мира рухнули. Зверь проснулся.

Худой выстрелил в упор. Прямо мне в лицо. Вспышка ослепила меня. Пуля ударила в лоб, по касательной, разорвав кожу до кости. Кровь залила глаза и я ослеп. Боль взорвалась в голове белой вспышкой. Я взревел. Теперь это был не голос Адама. Это был рев раненого медведя.

Я действовал на инстинктах. Вслепую. Я рванулся вперед, схватил кого-то — это был Бородач — за горло. 

— Почему?! — прохрипел я, сжимая пальцы. 

— Я не хотел! 

Он захрипел, суча ногами в воздухе, пытаясь разжать мою хватку. Я чувствовал, как под моими пальцами бьется жилка. Жизнь. Хрупкая, жалкая жизнь. Я хотел отбросить его, но рука дернулась сама. Хруст. Тело в моей руке обмякло мешком.

Я вытер кровь с глаз тыльной стороной ладони. Зрение возвращалось мутными пятнами. Худой пытался перезарядить ружье, но руки у него тряслись так, что он уронил патрон. Я шагнул к нему. Вырвал ружье, как игрушку, и ударил прикладом. Один раз. Этого хватило. Он упал в грязь и затих.

Третий, с переломанной рукой, полз назад, скуля от боли и ужаса: 

— Не надо... пожалуйста... Я уйду...

Я стоял над ним. Кровь, моя и их, капала с моих рук в черную воду болота. Рана на лбу уже затягивалась, но рана внутри была смертельной. «Я тоже не хотел», — подумал я. Но я знал: если отпущу его, он приведет остальных. Он расскажет, что пули меня не берут. Охота станет еще злее.

Я поднял тяжелый сапог. 

— Прости, — прошептал я. Удар. И тишина.

Погоня закончилась здесь, в тумане. Я стоял над тремя телами. Мир вокруг был серым и мертвым. Я убил. Впервые за тринадцать лет. Не из мести. А из выживания. Я опустился на колени рядом с Бородачом. Его карманы оттопыривались. «Робинзон обирал мертвых моряков, чтобы выжить», — мелькнула холодная, прагматичная мысль. Я иду в мир людей, а в мире людей выживает тот, у кого есть ресурсы.

Мои пальцы, липкие от крови, обыскали его. Я нашел кисет с табаком, хорошее огниво и тяжелый кожаный кошелек. Внутри звякнуло. Серебро. Те самые рубли, что обещали за мою голову. Я взвесил кошелек в руке. Это была цена моей жизни. Потом я подошел к Худому. Забрал его охотничий нож — крепкая сталь, костяная рукоять. Я забрал всё.

— Плата за переправу, — прошептал я, пряча добычу за пояс.

Я поднял с кочки свою книгу, которая чудом осталась чистой, и пошел дальше, на восток. К морю. Я все еще был Адамом. Но теперь я был Адамом, у которого на руках была кровь, а за поясом — деньги мертвецов. И я больше не был уверен, кто я — человек, пытающийся выжить, или монстр, начинающий свой путь.