Глава 6. Часть 2

Сора

И у меня внутри снова всё рухнуло.

В ту самую темноту.

В бездну, из которой я пыталась выбраться шутками, вином и дурацкими перепалками.

Я даже не услышала собственного вдоха.

Только почувствовала, как сердце снова куда-то падает.

Глубоко.

Больно.

Я быстро отвела взгляд, собрала карточки покемонов и потянулась к сумке. Спрятала их внутрь.

— Всё будет нормально, — выдавила я. — Я справлюсь.

— Нет, Сора, — неожиданно жёстко сказал он, снова назвав меня по имени.

Я замерла.

— Это был очень тяжёлый день. Я застал вас рыдающей.

Он коротко кивнул на стол.

— Я три раза звал вас по имени, прежде чем вы меня услышали. У вас сейчас не всё в порядке. И это нормально.

Почему-то именно эти слова меня и разозлили.

Не крик.

Не критика.

А это спокойное понимание. Будто он видел меня насквозь. И я сорвалась раньше, чем успела остановить себя.

— Какая вам вообще разница, что я чувствую? — резко выдохнула я. — Я недостаточно хладнокровная. Недостаточно профессиональная. Недостаточно компетентная для вашего отделения. Сегодня я всё испортила.

Доктор Ким не стал спорить. Но и не кивнул.

— И я явно не стою вашего времени, — добавила я уже тише.

— Нет, конечно, — тут же согласился он.

Я выругалась на корейском.

Громко.

От души.

И он вдруг хрипло рассмеялся. Тихо, но совершенно искренне.

— Да, вы повели себя непрофессионально, — спокойно сказал он после этого. — Но и мы тоже ошиблись.

Я нахмурилась.

— В каком смысле?

— В том, что позволили новичку разговаривать с матерью ребёнка, к которому она уже слишком эмоционально привязалась.

Я фыркнула. Скорее чтобы перебить его, чем потому что действительно хотела спорить.

— Великий доктор Ким признаёт свои ошибки?

— Да.

Он ответил так спокойно и без паузы, что я даже растерялась. Подняла на него взгляд.

— Да, признаю, — повторил он. — И да, я понимаю, что вам сейчас тяжело. И да, возможно, вы так никогда и не научитесь относиться к этому спокойно.

Он слегка пожал плечами.

— Но уходить через месяц работы — это уже не решение проблемы. Это побег.

Я нахмурилась.

— Вы сами сказали мне увольняться.

— Я сказал: увольняйтесь, если не справляетесь, — спокойно поправил он. — Это разные вещи. И вообще-то подразумевает, что у человека есть право на второй шанс. Разве нет?

Он говорил без привычной язвительности.

Без колючек. И от этого его слова цепляли ещё сильнее.

Я резко выдохнула.

— Боже мой... — пробормотала я. — Продолжите говорить со мной так нормально, и я сейчас расплачусь от щедрости доктора Кима. И ваш образ ужасного начальника окончательно развалится.

Он тихо хмыкнул.

— А что, со мной вообще нельзя разговаривать нормально? — спросил он после короткой паузы. — Даже если я пытаюсь сказать что-то стоящее?

Я уже открыла рот для очередной колкости, но он продолжил раньше:

— Когда я только начал работать в отделении...

Я тут же прищурилась.

— Ага. Лет тридцать назад.

Доктор Ким медленно повернул голову в мою сторону.

— И сколько, по-вашему, мне лет?

Если честно, я знала. Это было очень легко выяснить.

На сайте больницы висела целая страница администрации:

«Минджун Ким. Дата рождения: 10 ноября 1986 года».

Тридцать девять.

Но вредность была моей второй натурой. А с доктором Кимом — вообще способом общения.

— Пятьдесят два, — невозмутимо сказала я. — Но выглядите вы... максимум на сорок девять.

Я специально сделала паузу перед последними словами.

Он нахмурился почти мгновенно.

А я уже смеялась. Тихо. Легко.

— А вы, — спокойно парировал он, — выглядите на семнадцать. Если не меньше.

— Сочту это за комплимент.

— А это им не было.

Я возмущённо уставилась на него. Он невозмутимо отпил пиво.

— Пятьдесят два... — задумчиво повторил доктор Ким. — Всем бы так выглядеть в пятьдесят два.

— Корона не жмёт? — фыркнула я.

Доктор Ким лениво откинулся на спинку стула.

— Она уже идеально подогнана.

Я всё-таки не сдержалась и улыбнулась.

Потянулась к бокалу — и только тогда вспомнила, что он уже пустой.

Доктор Ким заметил это тоже. Молча поднял руку и, даже не спрашивая моего мнения, заказал ещё вина.

— Только нормальное, — спокойно уточнил он официанту.

Я фыркнула.

— Какая забота.

— Не могу же я позволить вам пить плохое вино за мой счёт.

Я на секунду растерялась. А он чуть приподнял бровь.

Хорошо, что в баре было темно. Потому что, кажется, я всё-таки покраснела.

Новое вино принесли быстро.

Я сделала глоток. Мягче. Глубже. И правда лучше.

— Ну? — спросил он. — Теперь жить можно?

Я задумчиво покрутила бокал в пальцах.

— Попробуйте сами.

И протянула ему.

Доктор Ким лениво улыбнулся. Взял бокал. И, не отрывая от меня взгляда, отпил. Медленно. Так спокойно, будто вообще не замечал, что от этого взгляда у меня вдруг стало слишком жарко.

Даже внизу живота потянуло теплом.

Это всё стресс. И алкоголь.

Люди в эмоциональном потрясении становятся уязвимее к чужому вниманию.

Мы вообще-то проходили это ещё на втором курсе.

Теория была отличной. Жаль только, что знания совершенно не помогали мне сейчас дышать ровнее.

— Неплохо, — произнёс он наконец.

И слегка облизнул нижнюю губу.

Я слишком резко отвела взгляд.

Потому что губы у него были красивые. Чётко очерченные. И потому что мне совершенно не нужно было это замечать.

Я тут же сделала вид, что меня внезапно очень заинтересовала мясная нарезка.

Взяла кусок сыра. Потом ещё один.

Доктор Ким спокойно вернул мне бокал. А я сразу отпила, старательно глядя куда угодно, только не на него.

Но через секунду почувствовала движение.

Он чуть подался вперёд, опираясь локтями на стол.

Я мгновенно выпрямилась. И, кажется, покраснела ещё сильнее.

— Что? — подозрительно пробормотала я.

Доктор Ким медленно приподнял одну бровь.

— Вот это был флирт.

Я моргнула.

— Что?..

— Вот это, — спокойно повторил он. — Без слов. А не ваши странные намёки про мазь.

И тут же снова откинулся назад, скрестив руки на груди с таким довольным видом, что мне захотелось кинуть в него салфеткой.

Я громко фыркнула.

— Просто здесь жарко.

— А я вообще-то не говорил, что вы покраснели.

Я открыла рот. И тут же услышала его тихий смех. Совершенно довольный собой.

— Я домой собиралась, — проворчала я. — А вы меня остановили, спаиваете и ещё издеваетесь. Где ваша субординация? Протоколы? Профессиональная этика?

— А мы сейчас разве в больнице?

— Кстати, почему вы вообще не там?

Доктор Ким лениво пожал плечами.

— Потому что я там не живу. У меня, как ни странно, есть квартира. И жизнь помимо работы.

— Не верю, — сразу сказала я.

Он хмыкнул.

— Чему именно? Тому, что я живу в квартире?

Он тихо рассмеялся, а я вдруг поняла, что даже не знаю, что ему ответить.

Наверное, это и правда было странно.

А ещё страннее — что я внезапно начала замечать в нём человека, а не просто раздражающего начальника с вечным плохим настроением и убийственным взглядом.

И, наверное, ещё хуже — мужчину.

Я даже мысленно поморщилась от этой мысли.

Интересно, что бы на это сказал Дохён?

Скорее всего, спросил бы, почему я вообще только сейчас это заметила.

Если подумать, Максиму невероятно повезло, что мой брат влюблён в него настолько безнадёжно и преданно. Потому что с влюбчивостью Дохёна и его вечным «я вообще-то самый обычный» — в которое, кроме него самого, никто никогда не верил, — одиноким он не оставался почти никогда.

Сколько раз, когда я приезжала к нему в Корею, мы ходили вдвоём в бары и устраивали дурацкую игру: кто соберёт больше взглядов, бесплатных коктейлей или попыток познакомиться.

И угадайте, кто выигрывал?

Не я.

Что до сих пор меня ужасно бесит.

Особенно учитывая, что этот предатель потом ещё хлопал ресницами с таким невинным лицом, будто вообще не понимал, почему ему снова пытаются купить выпить.

Так вот... внешность у доктора Кима была примерно из той же опасной категории.

Из тех, из-за которых люди совершают глупости, а потом пытаются оправдать их стрессом, алкоголем или эмоциональным потрясением.

И я очень не хотела анализировать, почему именно сейчас начала об этом думать.

— Вообще-то я главный врач, — продолжил он. — Жить под мостом было бы немного странно. И у налоговой появились бы вопросы.

Я тихо простонала.

— Опять вы за своё. Вы же прекрасно поняли, о чём я. За этот месяц я вообще ни разу не видела вас вне больницы.

— Потому что вы видели меня только в больнице, — невозмутимо ответил он. — Как и я вас.

Я закатила глаза.

И опять эта его невозможная логика.

Я пробормотала что-то про невыносимых людей, а он тихо усмехнулся и сделал ещё глоток пива.

Потом вдруг стал серьёзнее. Без резкого перехода. Просто в какой-то момент улыбка исчезла.

— Моя смена закончилась. Я имею право уйти домой, — спокойно сказал он. — Как и вы. И имею право хотя бы несколько часов не думать о больнице.

Он покрутил бутылку в пальцах.

— Хотя этому пришлось учиться.

Я невольно подняла на него взгляд.

Доктор Ким некоторое время молчал, будто решая, стоит ли вообще продолжать. А потом всё-таки заговорил:

— Когда я только начал работать в трансплантологии, я практически жил в палатах. Брал дополнительные смены. Спал по четыре часа. Постоянно проверял пациентов даже дома.

Он коротко усмехнулся. Без веселья.

— Тогда мне казалось, что если я буду стараться достаточно сильно, то смогу спасти всех.

У меня внутри неприятно сжалось.

— А потом очень быстро выяснилось, что медицина так не работает, — продолжил он тихо. — Иногда идеально подходящий орган не приживается. Иногда операция проходит технически безупречно, а через несколько месяцев начинается тяжёлое отторжение. Иногда организм просто сдаётся раньше, чем мы успеваем что-то изменить.

Он говорил спокойно.

Без пафоса.

Наверное, слишком спокойно для таких вещей. И от этого становилось только тяжелее.

Я молча слушала, сжимая бокал пальцами.

— Был случай, — продолжил доктор Ким после паузы. — Два мальчика ждали донорское сердце. Одному было десять. Второму — тринадцать.

Он смотрел куда-то в сторону. Не на меня.
Будто видел сейчас не бар, а тот другой, белый коридор из прошлого.

— В трансплантологии всё очень жёстко регулируется. Есть совместимость. Срочность. Вероятность успешной пересадки. Решение принимает не один врач, а комиссия.

Я медленно кивнула. Это я знала.

Но почему-то сейчас теория вдруг перестала быть просто текстом из методички.

— А я полез туда со своими эмоциями, — тихо сказал он. — Потому что знал старшего мальчика дольше. Разговаривал с ним. Привязался.

Он едва заметно поморщился на последнем слове.

— Его мать нашла меня в коридоре. Плакала. Просила помочь.

Доктор Ким говорил спокойно, но я всё равно слышала под этой ровностью что-то тяжёлое. Старое. До конца не пережитое. Вину. Страшнее боли.

— И я начал давить на комиссию. Искать аргументы. Изворачиваться, хотя оба мальчика подходили под критерии.

Он ненадолго замолчал.

— А второй был младше. По протоколу приоритет должен был быть у него.

У меня внутри всё похолодело.

— Сердце отдали тому, за кого просил я, — тихо продолжил доктор Ким. — Операция прошла идеально. Первые месяцы тоже.

Он медленно покрутил бокал в пальцах, глядя куда-то мимо меня.

— А потом началось хроническое отторжение. Медленное. Почти незаметное сначала. Мы меняли схемы терапии, повышали иммуносупрессию, пытались стабилизировать состояние, искали возможность повторной трансплантации...

Его голос оставался ровным. Слишком ровным.

Будто за этими словами стояли уже не эмоции, а годы попыток научиться рассказывать эту историю без дрожи в голосе.

— Через полгода он умер.

Я перестала дышать.

Бар вокруг стал тише. Дальше. Глуше.

А доктор Ким всё так же смотрел в бокал, словно до сих пор видел в нём что-то своё.

— Второй мальчик своего сердца так и не дождался, — закончил он. — Умер через несколько недель.

У меня болезненно свело живот.

— Вы не виноваты... — выдохнула я почти автоматически.

Доктор Ким спокойно посмотрел на меня.

— В медицине это плохая формулировка, Сора.

Он сказал это без жестокости. Просто устало.

— Возможно, они всё равно умерли бы. Возможно, нет. Но я тогда впервые понял, насколько опасно врачу начинать принимать решения не головой, а чувством вины, жалостью или привязанностью.

Я молчала, прекрасно зная зачем он всё это рассказывает. Не про сердце. Не про мальчиков.

Про меня. Про сегодняшний день.

— После этого мой руководитель практически заставил меня взять отпуск на месяц, — тихо усмехнулся доктор Ким. — И запретил брать дополнительные смены.

Он сделал ещё один глоток пива.

— Тогда я думал, что он просто жестокий старик. А потом понял, что он, возможно, спас меня. Не буквально, но как врача точно.

Я опустила взгляд в бокал. Вино вдруг перестало быть вкусным.

— Поэтому теперь, если нет экстренной ситуации, я заканчиваю смену, дописываю отчёты и ухожу домой, — спокойно сказал он. — Не потому что мне всё равно. А потому что иначе в какой-то момент начинаешь ломаться. А сломанный врач никому не нужен.

Я долго молчала. А потом вдруг очень тихо спросила:

— И у вас правда получилось? Научиться уходить?

Доктор Ким посмотрел на меня. И впервые за весь разговор ответил не сразу.

— Да, — сказал он наконец. — Хотя переживать я не перестал.

Повисла короткая пауза.

Доктор Ким смотрел в свою кружку с пивом, медленно проводя пальцем по запотевшему стеклу.

— Я переживаю, — повторил он уже тише. — За них всех. И за Артура тоже, поверьте.

Я молча слушала.

— Но я всё равно ушёл сегодня из больницы, — продолжил доктор Ким. — Потому что сейчас от моего присутствия там ничего не изменится. Я не его лечащий врач. Не реаниматолог. Почки пока нет.

Он ненадолго замолчал.

— Артура ввели в медикаментозный сон, чтобы стабилизировать давление, снизить нагрузку на сердце и дать организму хоть какой-то шанс продержаться дольше. Сейчас за него отвечает реанимация.

Я невольно сильнее сжала пальцы на бокале.

— И если донор появится, — спокойно продолжил он, — им займутся люди, которым я доверяю. Очень хорошие хирурги. Хорошая бригада.

Он ненадолго замолчал.

— А если нет... он просто продолжит спать.

Я сглотнула.

Самый страшный вопрос всё равно вырвался раньше, чем я успела себя остановить.

— Родители... попрощались?

Доктор Ким не ответил сразу. Потер переносицу. Выдохнул.

— Да, — сказал он наконец. — Их пустили к нему до седации. Он ещё был в сознании.

У меня резко сдавило грудь.

Воздух вдруг стал тяжёлым. Вязким. Будто вместо него лёгкие заполняла чёрная смола.

Я невольно представила Артура там.

Под ярким светом реанимации. Слишком бледного для одиннадцати лет. С катетерами, трубками, мониторами, которые пищат вместо нормального дыхания.

И мадам Бизе тоже вспомнилась сразу. Как она сидела под дверью реанимации. Как целовала мои руки. Потому что я пообещала ей чудо.

Меня затошнило от собственной лжи.

Доктор Ким рядом тяжело вдохнул, а потом неожиданно спросил:

— Помните Фатиму?

Я нахмурилась, не понимая, к чему он ведёт.

— Девочка с кардиомиопатией? Которая ждёт сердце?

Он коротко кивнул.

— У Артура сердце здоровое.

На секунду я просто перестала понимать смысл слов.

А потом всё внутри резко рухнуло.

Я закрыла рот рукой. Слёзы снова потекли.  Сами. Тихо. Беззвучно.

Доктор Ким молча подвинул ко мне салфетки.

— Родители подписали согласие на донорство органов в случае смерти мозга, — тихо сказал он. — Они сами подняли эту тему.

Я резко покачала головой.

— Но он же ещё жив... Как вы вообще можете говорить об этом?..

Голос сорвался.

Доктор Ким посмотрел сначала на часы, потом на меня.

Очень спокойно. Слишком спокойно для таких слов.

— В трансплантологии чья-то смерть почти всегда означает шанс для кого-то другого, — сказал он тихо. — И с этим невозможно научиться жить правильно. Можно только научиться выдерживать.

Он ненадолго замолчал.

— Если появится донорская почка — шанс будет у Артура. Если нет... возможно, Артур спасёт Фатиму.

Я зажмурилась.

— Это ужасно...

— Да, — согласился он без колебаний.

А потом посмотрел прямо мне в глаза.

— Но именно поэтому врач не может решать, кого ему хочется спасти больше.

У меня внутри всё болезненно сжалось. Потому что я уже поняла, к чему он ведёт.

— Ваша ошибка сегодня была не в том, что вы плакали, Сора, — тихо сказал доктор Ким. — А в том, что вы сами решили, чем закончится эта история.

Он слегка качнул головой.

— Или, скорее, отказались видеть второй вариант. А он есть всегда. Особенно когда пациент на грани.

Я вытерла щеки ладонью и всё-таки заставила себя посмотреть на него прямо.

— Я просто не выдержала её слёз, — призналась я шёпотом. — Как я должна была сказать матери, что её ребёнок может умереть?

— А вы и не должны были этого говорить, — жёстко ответил он.

Я вздрогнула. Но он продолжил уже спокойнее:

— Вы должны были быть рядом. Слушать. Помочь ей выдержать ожидание. Не отнимать надежду — но и не превращать вероятность в обещание.

Он слегка покачал головой.

— Этому учатся. Не сразу. И точно не по учебникам.

Я снова вытерла лицо.

Слёзы, кажется, наконец перестали течь.

Он не пытался меня утешать. Не говорил, что всё будет хорошо. Не убеждал, что я молодец.

Но почему-то именно от этой честности внутри становилось чуть легче.

Доктор Ким несколько секунд молчал, потом тихо сказал:

— Сора, если вам действительно слишком тяжело — уходите.

Я напряглась. Но он сразу продолжил:

— Не потому что вы плохой психолог. А потому что не каждому подходит такая работа.

Он помолчал.

— Но если решите остаться... думаю, у вас может получиться.

Я молча кивнула.

Радуясь хотя бы тому, что родители успели к нему зайти. Что в тот момент Артур ещё был в сознании.

Но слова доктора Кима о дистанции, холодной голове и умении выдерживать всё это я пока не могла принять.

Не сейчас.

Потому что мысленно всё ещё была рядом с Артуром.

С мальчиком, который спорил с медсёстрами, ненавидел капельницы и собирал покемонов.

Мы ещё немного посидели в баре.

Допили вино. Поговорили уже почти ни о чём.

О работе. О Париже. О метро, которое будто специально ломается именно тогда, когда опаздываешь.

Иногда замолкали. И это молчание почему-то не давило. А потом начали собираться.

Доктор Ким первым поднялся из-за стола.

— Я вас подвезу, — спокойно сказал он. — Скажите куда. И... вам правда лучше сегодня побыть с кем-то из близких.

Я сразу подумала о Дохёне. И тут же отбросила эту мысль.

Нет.

Я не хотела сваливаться на него со своими слезами, страхом и этим ужасным днём.

Да и что я вообще скажу?

«Привет. Сегодня я соврала матери умирающего ребёнка, потому что не выдержала её слёз»?

От одной этой мысли внутри снова стало тяжело.

— Я справлюсь, — тихо сказала я. — И сама доеду.

Доктор Ким посмотрел на меня с тем спокойным упрямством, которое я уже начинала ненавидеть.

И почему-то... доверять...

— Сора, мне не тяжело, — произнёс он. — Я всё равно на машине. Так где вы живёте?

Я прищурилась.

— И на чём ездит главный врач? Ferrari? Porsche?

Он тихо хмыкнул.

— Что за стереотипы?

— Ну а что? В вашем возрасте уже положено покупать Porsche и внезапно начинать любить джаз.

Доктор Ким фыркнул, надевая куртку.

— Вообще-то у меня Tesla.

Я уже открыла рот, как он спокойно добавил:

— Но Ferrari действительно стоит в гараже.

Я не выдержала и тихо рассмеялась.

— Tesla — это экологически чистые понты?

— Да, — невозмутимо согласился он. — И питаются исключительно электричеством и чужой завистью.

Я засмеялась.

Мы вышли из бара и медленно направились к больничной парковке.

Прохладный вечерний воздух немного отрезвлял.

Мне действительно стало легче.

Совсем чуть-чуть. Но достаточно, чтобы снова начать нормально дышать.

Доктор Ким шёл чуть медленнее обычного, будто подстраиваясь под мой шаг. И от этой незаметной заботы почему-то становилось только хуже.

— Так где вы живёте? — снова спросил он.

Спокойно. Без привычной насмешки.

Я пожала плечами.

Хочет отвезти — пусть отвозит. И всё-таки назвала адрес.

Доктор Ким коротко присвистнул.

— Неплохо живут психологи.

Я нахмурилась.

— Просто мне повезло с арендой.

Он хмыкнул и как бы между прочим заметил:

— А я живу через две улицы от вас.

Я удивлённо повернула к нему голову.

— Серьёзно?

— Серьёзно.

И почему-то после этого мы оба одновременно улыбнулись.

Мы зашли на больничную парковку и поднялись на второй уровень. Места для врачей находились почти у входа, рядом с парковкой для инвалидов.

У стены стояла тёмно-синяя Tesla.

Когда мы подошли ближе, фары мягко вспыхнули, а двери тихо разблокировались.

Я невольно хмыкнула.

— Ну конечно. Даже машина у вас выглядит так, будто осуждает окружающих.

Доктор Ким тихо усмехнулся.

— Это заводские настройки.

— Или просто понты, — пробормотала я.

— Экологически чистые, — напомнил доктор Ким.

Я снова невольно улыбнулась.

Мы сели в машину, и почти сразу вокруг стало тихо. Без музыки, без радио — только приглушённый шум мыслей в каждом из нас. Доктор Ким спокойно вырулил с парковки, а я отвернулась к окну, наблюдая, как по стеклу скользят отражения фонарей, витрин и красных стоп-сигналов.

Я думала об Артуре. О Фатиме. О словах доктора Кима про выбор, которого на самом деле нет. О том, что в реанимации сейчас ребёнок лежит в искусственной коме, а его родители, наверное, всё ещё сидят под дверью и боятся даже дышать слишком громко.

И одновременно — о другом.

О том, что я не хочу, чтобы этот вечер заканчивался.

Потому что как только я останусь одна, всё снова вернётся: мысли, страх, чувство вины. Я снова начну плакать и, скорее всего, так и не смогу уснуть.

И это пугало меня куда сильнее, чем я готова была признать.

Хотя вообще-то я давно привыкла быть одной. Одна с мышкой Лулу.

Он затормозил на узкой улице возле моего дома.

Ночь уже окончательно опустилась на город. Вдоль тротуаров тянулись ряды припаркованных машин, где-то впереди смеялась компания людей, из соседнего бара доносилась музыка. За нами почти сразу выстроилась цепочка фар — здесь нельзя было долго стоять.

Доктор Ким поставил машину в парковочный режим и повернулся ко мне.

— Постарайтесь поспать, — сказал он спокойно. — Если нужно, примите снотворное и завтра возвращайтесь к работе. Рутина иногда помогает больше, чем попытки всё обдумать.

Я нервно усмехнулась.

— Завтра я не в больнице. У меня центр помощи.

Он слегка удивился.

— Не знал.

— Я там только по пятницам, — тихо сказала я. — Но в конце месяца ухожу. Пациенты, которых я веду в центре, не могут приходить по пятницам. Так что последние недели я там в основном сижу одна и смотрю в стену.

Уголок его губ едва заметно дрогнул.

— Иногда и это полезно.

Я тихо фыркнула, но спорить не стала.

А потом в машине стало тихо.

Я взяла сумку и положила её на колени, но выходить почему-то не спешила. Смотрела перед собой — на отражение фонарей в лобовом стекле, на прохожих, на чужую жизнь за окнами кафе.

Кто-то позади раздражённо посигналил.

Нужно было уходить.

Подняться домой.

Смыть косметику. Лечь в кровать. Остаться одной.

И именно в этот момент я вдруг с пугающей ясностью поняла, что не хочу открывать дверь своей квартиры.

Потому что там снова будет тишина.

Та самая, в которой мысли становятся слишком громкими.

Я уже представляла, как зайду внутрь, сниму куртку, увижу эти карточки покемонов на дне сумки — и снова начну плакать. До боли в груди. До тошноты. До утра.

И рядом не будет вообще никого.

Я сжала пальцы на ремешке сумки.

Потом медленно повернула голову к доктору Киму.

Он ничего не говорил. Просто ждал.

И от этого спокойствия внутри стало ещё тяжелее.

Я глубоко вдохнула, будто собираясь прыгнуть куда-то с высоты.

И тихо спросила:

— Вы не могли бы остаться со мной этой ночью?..

Голос дрогнул.

Я отвела взгляд к лобовому стеклу и почти шёпотом добавила:

— Мне просто очень страшно сегодня одной.