Глава 5

Слова автора: спасибо всем кто читает. История выходит не такой легкой как я думала.
Я снова плачу.

«The cure for anything is salt water: sweat, tears or the sea.»
— Isak Dinesen

(«Лекарство от всего — солёная вода: пот, слёзы или море».)

(Isak Dinesen — это литературный псевдоним датской писательницы Карен Бликсен (Karen Blixen, 1885–1962).

Она была известной писательницей XX века, а ещё — невероятно трагической и яркой фигурой сама по себе. Большую часть мировой славы ей принесла книга Out of Africa («Из Африки»), основанная на её жизни в Кении, где у неё была кофейная ферма.)
Сора

Я поспешила к палате Артура.

Она уже была пустой.

Как я и думала.

Его отвезли в реанимацию.

Возле двери стояла мадам Бизе, мама Артура, и, плача, говорила с кем-то по телефону.

Я замерла.

Просто остановилась посреди коридора, не понимая, что делать.

Подойти к ней? Подождать?

Или уйти к другим пациентам, потому что я всё равно ничем не могла помочь?

В груди разлилось что-то тяжёлое и ледяное. Настоящий ступор. Горло резко сжалось.

Я нервно поправила халат, огляделась по сторонам и только тогда заметила доктора Гомбо.

Он быстро шёл по коридору в мою сторону.

И ещё до того, как подошёл ближе, я поняла — всё плохо.

Слишком напряжённый взгляд. Сдвинутые брови. Ни привычной улыбки, ни лёгкости.

Ничего.

— Сора.

Доктор Гомбо остановился передо мной и нервно провёл рукой по волосам.

— Артура перевели вниз. Состояние тяжёлое. Давление упало ещё до начала диализа.

Сначала он говорил сбивчиво. Слишком быстро. Будто сам пытался справиться с паникой и одновременно оставаться врачом.

Но через пару секунд всё-таки взял себя в руки, и голос снова стал ровным. Почти спокойным.

— Побудь пока с родителями, — сказал он уже тише. — В реанимацию их сейчас не пустят. Мама Артура... она сильная. Не первый кризис. Но этот...

Он не договорил. Снова провёл ладонью по волосам и на секунду прикрыл глаза.

Я слушала его почти не дыша. И всё ждала, когда он закончит чем-то нормальным.

«Сейчас стабилизируют».

«Он сильный».

«Всё будет хорошо».

«Завтра снова начнёт строить всё отделение».

Хоть чем-нибудь.

Но доктор Гомбо вместо этого тихо сказал:

— Прогноз пока очень тяжёлый. Доктор Ким связывается с донорскими центрами. Если быстро найдётся совместимый донор — шанс есть.

Если.

Я резко закрыла рот рукой. Что-то мокрое коснулось пальцев. Только тогда я поняла, что плачу.

— Что мне говорить родителям?.. — выдохнула я. Голос дрожал.

Доктор Гомбо сразу посмотрел на меня серьёзнее.

Уже не как Винсент. Как врач.

— Не давай ложных надежд, Сора, — сказал он тихо, но твёрдо. — И не говори за врачей. Я уже объяснил, что состояние критическое.

Я судорожно вдохнула.

— Тогда что мне делать?

Он помолчал пару секунд.

— Быть рядом. Слушать. Это сейчас важнее любых правильных слов. И... если получится, помочь им подготовиться...

У меня снова сжалось горло.

— К чему?..

Он отвёл взгляд.

— К любому исходу.

Я зажмурилась.

Это было неправильно.

По всем протоколам и учебникам, психолог не должен так эмоционально реагировать. Но я ничего не могла с собой поделать.

Доктор Гомбо тяжело выдохнул, а потом неожиданно мягче добавил:

— Но сначала иди умойся. Мать Артура не должна видеть тебя в таком состоянии.

И после короткой паузы осторожно сжал моё плечо. Будто успокаивал меня.

Хотя вообще-то успокаивать должна была я.

Я с благодарностью ему улыбнулась. Он коротко кивнул и первым пошёл дальше по коридору.

А я направилась в туалет.

Умылась холодной водой.

Раз.

Потом ещё раз.

Вытерла лицо, руки, глаза и несколько секунд просто стояла, вцепившись пальцами в край раковины.

Ждала, пока дыхание перестанет дрожать, а кожа хотя бы немного вернёт нормальный цвет.

Только после этого вышла обратно в коридор.

Мадам Бизе возле палаты уже не было.

Я остановила медсестру и спросила, не видела ли она её.

— Она ушла в реанимацию, — тихо ответили мне.

Я кивнула и тоже направилась туда.

Уже сворачивая к лифтам, заметила доктора Кима.

Он быстро шёл по коридору, просматривая что-то в телефоне.

Я замялась всего на секунду, а потом всё-таки пошла ему навстречу, решив, что сейчас не время для наших обычных перепалок.

— Доктор Ким...

Он, кажется, даже не сразу меня заметил. Слишком погружённый в свои мысли.

Я прикусила губу и спросила уже громче:

— Что с донором?..

Доктор Ким медленно остановился. Поднял на меня взгляд.

И в этот момент я впервые увидела его таким.

Без раздражения. Без привычного холодного превосходства.

Без этой вечной колкости в глазах, будто весь мир вокруг работает недостаточно хорошо и только он один пытается удержать его от полного развала.

Он был без очков, и от этого взгляд казался ещё острее.

Усталый.

Тяжёлый.

Слишком человеческий для человека, которого я почти успела превратить в ходячее воплощение сарказма и плохого настроения.

— Пока ничего, — тихо сказал он. — Мы пытаемся выиграть время. Если повезёт... кто-то сегодня потеряет близкого человека, а Артур получит шанс.

Он замолчал. Всего на секунду.

Но этой паузы хватило, чтобы у меня внутри всё похолодело.

— А если нет... — договорил он уже почти шёпотом. — Значит, чуда не случится.

Я смотрела на него и не понимала.

Почему он уже мысленно хоронит его? Разве врачи не должны верить до конца?

Надеяться.

Цепляться за любой шанс.

Но в его глазах было что-то страшнее усталости.

Опыт.

Слишком много раз увиденный финал.

— Сора, — вдруг сказал он.

И я даже вздрогнула. Первый раз по имени.

Без «мадам Ен». Без раздражения.

Просто Сора.

— Его мать сейчас возле реанимации. Сходите к ней. Она вам доверяет.

Я молча кивнула.

— Вы знаете протокол, — продолжил он уже тише. — Никаких лишних надежд. Просто...

— Подготовить её к любому исходу, — закончила я за него словами доктора Гомбо.

Доктор Ким долго смотрел на меня. Потом едва заметно скривился.

— Подготовить... — повторил он уже почти шёпотом. — К такому вообще можно подготовиться?

Что-то дрогнуло в его взгляде.

Боль.

Такая глубокая и старая, что у меня внутри всё сжалось.

Неужели он за все эти годы так и не ожесточился до конца?

Разве возможно каждый день видеть такое — и всё ещё что-то чувствовать?

— В первый раз всегда тяжело, — спокойно сказал он. — Потом привыкаешь.

Я покачала головой раньше, чем успела подумать.

— А если я не хочу привыкать?

Он смотрел на меня ещё несколько секунд. Спокойно. Без злости.

— Тогда вам здесь не место.

А потом моргнул.

И всё исчезло.

Глаза снова стали холодными. Собранными. Профессиональными.

— Идите, — произнёс он уже тоном приказа.

Я даже не возмущалась.

Просто кивнула и развернулась к лифтам.

Реанимация находилась этажом ниже.

Пока лифт медленно спускался, я смотрела на своё отражение в металлических дверях и пыталась успокоиться.

Не думать.

Не представлять Артура там, подключённого к трубкам.

Не вспоминать, как ещё вчера он закатывал глаза на медсестру, отказывался ставить капельницу, а потом смеялся над моими перепалками с доктором Кимом.

Двери лифта открылись.

На этом этаже всё ощущалось иначе.

Тише.

Холоднее.

Длинный коридор с серыми стенами. Закрытые двери с доступом по пропускам. Резкий запах антисептика и этот особенный больничный воздух, от которого почему-то всегда становилось тревожно ещё до плохих новостей.

Мадам Бизе я заметила почти сразу.

Она сидела на жёстком металлическом стуле вдоль стены, ссутулившись и сцепив руки так сильно, будто пыталась удержать саму себя.

Я медленно подошла ближе.

— Можно я присяду?.. — спросила тихо. Осторожно.

Она не сразу меня заметила.

Сначала просто смотрела перед собой пустым взглядом.

Потом всё-таки подняла голову.

Красные глаза. Испуганное лицо.

— Мадам Ен... — хрипло выдохнула она, узнав меня.

Я села рядом. Стул оказался неудобным. Холодным. С жёсткой прямой спинкой, от которой плечи начинало ломить уже через пару минут.

Я еле заметно вдохнула.

— Как вы?.. — тихо спросила я.

Она посмотрела на меня почти с недоумением.

— Как я?.. — переспросила так, будто сам вопрос показался ей странным. — Я думала, вы пришли сказать, как он.

Я сглотнула.

— Я не врач, — призналась тихо. Почти виновато. — Я не могу говорить о его состоянии.

Она тут же подалась ближе ко мне. Быстро вытерла щёки ладонью, хотя слёз там уже не осталось.

— Но вы же там... — заговорила она быстро. Слишком быстро. — Вы всё знаете. Доктор Гомбо сказал, что Артура срочно увезли в реанимацию. Что состояние тяжёлое. Я... я уже столько всего за эти годы слышала. Все эти слова. Давление, кризис, показатели... Я понимаю. Правда понимаю. Но сейчас...

Она запнулась. Судорожно вдохнула.

И я вдруг поняла: она говорит без остановки только потому, что боится замолчать. Потому что в тишине придёт настоящий страх.

— Скажите честно... с ним ведь всё будет хорошо?..

У меня снова сжалось горло. Живот скрутило так, будто не хватало воздуха.

Я еле удерживала внутри слова.

Слёзы. Панику.

Но я должна была быть профессионалом.

Спокойной. Тёплой. Надёжной. Без истерик. Без эмоций.

Так нас учили.

Только напротив меня сейчас сидела не «мать пациента». Просто мама. Испуганная до дрожи.

— Я в последнее время столько на него кричала, — вдруг выдохнула она и нервно засмеялась сквозь слёзы. — Он стал такой злой... на всех срывался... А я уставала. Иногда тоже кричала в ответ. Господи...

Она закрыла рот рукой. Будто сама испугалась собственных слов.

— А если это мне наказание? За то, что я недостаточно его любила?

— Нет, конечно, — сразу сказала я.

Слишком быстро. Слишком эмоционально. Она посмотрела на меня так отчаянно, что я уже не смогла остановиться.

— У Артура просто очень сложный характер, — попыталась улыбнуться я. — И тяжёлое лечение. Он тут всё отделение держит в страхе. Даже...

Я запнулась.

— Даже доктор Ким его побаивается.

Мадам Бизе удивлённо округлила глаза.
И впервые за весь разговор её губы дрогнули чем-то похожим на улыбку.

— Неужели? — выдохнула она. — Меня ваш доктор Ким сам пугает до смерти.

Я невольно тоже улыбнулась. Совсем слабо.

— Он хороший врач, — сказала я уже серьёзнее.

И с удивлением поняла, что действительно в это верю.

— И он делает всё возможное, чтобы спасти Артура.

— Спасти?.. — она тут же выпрямилась.

Я увидела, как в её глазах снова вспыхнула надежда. Живая. Опасная. Та, которую нельзя было трогать.

— Значит, он ищет почку? — быстро заговорила она. — Да? Они нашли донора? Поэтому он сам этим занимается? Скажите мне честно. Мне нужно что-то подписать? Куда-то ехать? Господи...

Она схватила меня за руки. Сжала крепко. Слишком крепко. И смотрела на меня так, будто я держала в ладонях жизнь её ребёнка.

— Скажите, что всё будет хорошо, — прошептала она. — Пожалуйста. Просто скажите.

У меня внутри всё оборвалось. Я знала, что должна ответить.

Сказать, что врачи делают всё возможное. Что нужно ждать. Что нельзя давать обещаний.

Но она смотрела на меня с такой отчаянной верой, будто мои слова сейчас были единственным, за что она ещё держалась.

И я просто не выдержала.

— Я... — растерянно начала я. — Я не знаю...

— Но вы же сказали, что доктор Ким ищет почку.

Я открыла рот, собираясь объяснить, что он просто делает свою работу. Что даже если донор найдётся — это ещё ничего не гарантирует. Что в трансплантологии вообще нельзя обещать заранее.

Но мадам Бизе вдруг подняла мои руки и прижалась к ним лбом. А потом поцеловала мои пальцы.

Я застыла.

— Артуру всего одиннадцать, — быстро заговорила она, будто боялась, что если остановится, то начнёт плакать. — Три года он почти живёт в больницах. Сначала отказала одна почка. Потом вторая... А теперь ему нашли донора? Да? Всё ведь будет хорошо?

Она смотрела на меня с такой отчаянной надеждой, что у меня внутри всё начало рушиться.

Я сглотнула, сдерживая слёзы. Я не имела права плакать сейчас. Потом — сколько угодно. Дома. В подушку. В ванной. Где угодно. Но не здесь. Не рядом с ней.

— Да... — выдохнула я почти неслышно. — Всё будет хорошо.

Я солгала.

Не случайно. Не оговорившись. Осознанно.

Потому что просто не смогла разбить эту надежду прямо у себя на глазах.

Мадам Бизе моментально обняла меня. Крепко. Так, будто я действительно принесла ей спасение. И я почувствовала, как она дрожит — уже не от страха, а от облегчения.

Она поверила мне.

Сразу.

Без сомнений.

Отстранилась, вытирая глаза, и даже попыталась улыбнуться сквозь слёзы. А я сидела рядом и чувствовала, как внутри медленно разрастается что-то тяжёлое и липкое.

Вина.

Я хотела всё исправить. Сказать, что я не врач. Что ничего не знаю. Что нельзя верить моим словам. Но она улыбалась, и я снова не смогла.

Мы ещё немного посидели рядом.

Она рассказывала про Артура: как он в семь лет боялся уколов, как ненавидел больничную еду, как мечтал после операции поехать к морю. И пока я слушала её, во мне самой тоже начала рождаться эта опасная мысль — а вдруг всё действительно будет хорошо? Вдруг чудо всё-таки случится?

Потому что иначе... зачем тогда всё это?

Потом я тихо поднялась и вернулась наверх.

Возле двери моего кабинета уже стояла мадам Комбо. Она внимательно посмотрела на меня, но ничего не сказала — только коротко кивнула.

Мы молча зашли внутрь. Она тихо закрыла дверь.

Я села за свой стол, а она — напротив, как иногда садились родители пациентов.

— Я слышала про Артура, — сказала мадам Комбо спокойно, но в её голосе всё равно звучало тепло.

Она работала здесь больше двадцати лет.

И за это время будто научилась чувствовать людей раньше, чем они начинали говорить.

Умела делать правильные паузы. Находить нужные слова.

Я не раз видела, как после разговора с ней родители выходили чуть менее сломленными, чем заходили.

— Сочувствую, Сора, — тихо добавила она и слегка подалась вперёд.

Положила руки на стол, будто ненавязчиво предлагая мне опору.

Я машинально вытерла влажные ладони о джинсы и робко коснулась её пальцев.

Тёплых.

Мягких.

Совсем не таких холодных, как металлические стул у реанимации.

И почему-то именно от этого простого человеческого тепла у меня снова защипало глаза.

— Но, девочка моя, — мягко продолжила мадам Комбо, — тебе нужно научиться не пропускать каждую такую историю через себя целиком.

Я дёрнула губами.

Хотела возразить. Но не смогла.

— Мы не должны относиться к ним как к карточкам в истории болезни, — сказала она. — Конечно нет. Они живые. Им страшно. Им больно. Их родители иногда держатся только потому, что кто-то рядом продолжает держаться вместе с ними.

Она сжала мои пальцы.

— Но и растворяться в их боли нельзя. Иначе однажды ты просто не сможешь зайти в это отделение снова.

Я опустила взгляд.

— Мы здесь не для того, чтобы спасать жизни, Сора. Это делают врачи. Мы здесь, чтобы помогать людям выдерживать всё остальное. Страх. Злость. Отрицание. Вину. Горе. Мы помогаем им не развалиться, пока врачи пытаются спасти тело.

У меня снова задрожали губы.

— А если он умрёт?.. — выдохнула я и всё-таки сорвалась на слёзы.

Мадам Комбо не одёрнула меня. Не сказала успокоиться. Только придвинулась ближе и крепче сжала мою ладонь.

— Тогда ты всё равно завтра придёшь на работу.

Я вскинула на неё мокрые глаза.

— Как?..

Она помолчала пару секунд.

— Потому что кроме Артура здесь есть ещё Фатима. Её боль проявляется не в криках, а в тишине. Она уже два дня почти ни с кем не разговаривает. Есть Николя, который идёт на поправку после операции, но до сих пор боится поверить, что действительно выжил. Есть его мать, которая улыбается врачам, а потом плачет в туалете.

Она говорила спокойно. Без жестокости. Просто как человек, который слишком долго видел одно и то же.

— Работать, Сора, — повторила она мягче. — Даже когда тяжело.

Я судорожно выдохнула.

— То есть... просто заменить одного ребёнка другим?..

Она сразу покачала головой.

— Нет. Никто никого не заменяет.

И после короткой паузы тихо добавила:

— Просто нужно помнить, что Артур — не единственный ребёнок, которому сейчас страшно.

Она отпустила мою руку.

— Они не наши дети, Сора.

«Не наши», — повторила я про себя.

Эти слова почему-то застряли внутри занозой.

Мадам Комбо ещё раз коротко сжала мою руку, потом поднялась и тихо вышла из кабинета, оставляя меня одну.

А я осталась сидеть. Смотреть в стол.

Пытаться понять, как вообще можно работать в месте, где нельзя слишком привязываться к детям, но при этом каждый день смотреть им в глаза.

Я прикрыла глаза и медленно сложила руки на груди.

Я не молилась уже восемь лет. Столько же не заходила в церковь.

Не зажигала свечи. Не исповедовалась. Даже крестик перестала носить.

Но сейчас слова сами всплыли в памяти — старые, выученные ещё в детстве рядом с мамой.

Тихо. Почти шёпотом.

— «Ave Maria, gratia plena...»

Голос дрогнул. Я сглотнула и зажмурилась сильнее.

— «Святая Мария, Матерь Божия, молись за нас грешных, ныне и в час смерти нашей...»

На последних словах у меня перехватило дыхание. И после короткой паузы я едва слышно добавила уже от себя:

— И за Артура тоже. Пожалуйста.

Горло сжалось так сильно, что стало больно дышать.

— Пусть он выживет...

Я не знала, слышит ли меня кто-нибудь вообще.

После стольких лет молчания. После всей моей злости. После того, как я сама отвернулась от веры.

Но в тот момент мне отчаянно хотелось верить, что да.

Через несколько минут я всё-таки заставила себя встать и вернуться к работе.

Но работала плохо.

Рассеянно.

Механически.

Я ловила себя на том, что читаю одну и ту же строчку в отчёте по три раза подряд и всё равно не понимаю смысла. Пыталась разговаривать с пациентами, улыбалась, кивала, задавала правильные вопросы — а мыслями всё равно возвращалась вниз.

К реанимации.

К Артуру.

К этим страшным словам доктора Кима про чудо, которое может не случиться.

И впервые за всё время работы я сама начала искать доктора Кима глазами.

В коридорах. В палатах. На посту медсестёр.

Иногда наши взгляды пересекались. И каждый раз у меня внутри всё сжималось в один болезненный ком.

Ну же.

Кивните.

Скажите, что нашли донора.

Что состояние стабилизировалось.

Что всё не зря.

Но он только едва заметно качал головой и уходил дальше.

А минуты тянулись мучительно медленно.

Я пыталась не думать.

Запрещала себе представлять худшее.

Просто работала.

Дышала.

Ждала.

К шести вечера моя смена закончилась.

Домой я не спешила.

Сидела в кабинете, перебирала записи, перечитывала сегодняшние отчёты, показатели, заметки по пациентам — хотя на самом деле уже почти ничего не видела перед собой.

Просто боялась уходить.

Потому что пока я была здесь, казалось, будто ещё можно что-то контролировать.

Но оставаться дальше тоже становилось невозможно.

Я знала: ещё немного — и просто изведу себя окончательно.

Поэтому медленно сняла халат, повесила его в шкафчик и уже потянулась к двери, собираясь уйти.

Но дверь открылась раньше.

Я вздрогнула.

Доктор Ким.

На секунду у меня внутри всё оборвалось.

Он пришёл.

Значит...

Но почти сразу я поняла: хороших новостей нет.

Потому что его глаза буквально горели. И от этого взгляда мне вдруг стало по-настоящему страшно.

— Вы психолог или девочка с улицы? — выдохнул доктор Ким.

Он даже не кричал. И от этого стало ещё страшнее. Я замерла возле двери, вцепившись пальцами в сумку.

— Я...

— Кто вам разрешил говорить матери Артура, что всё будет хорошо? — перебил он резко. — И что я нашёл почку?

Последние слова он уже почти выкрикнул.

Я вздрогнула.

— Она... она неправильно поняла... я не...

Голос сорвался.

Я уже плакала.

По-настоящему.

Не могла остановить дрожь.

Доктор Ким закрыл глаза.

Медленно вдохнул. Потом снова посмотрел на меня.

И в этом взгляде было столько усталости и злости одновременно, что мне захотелось просто исчезнуть.

— Они отказываются с ним прощаться, — тихо сказал он. — Потому что верят, что все будет хорошо.

У меня внутри всё рухнуло окончательно.

— Если вы не справляетесь... — он сделал короткую паузу. — Я повторю ещё раз: увольняйтесь.

Я резко мотнула головой.

— Я пойду к ним. Я объясню, что...

— Нет.

Слишком резко. Слишком жёстко.

— Вы больше не подойдёте к этой семье. Ни на шаг.

И после этих слов он просто развернулся и ушёл.

А я осталась стоять посреди кабинета.

Не двигаясь.

Только всё сильнее сжимая ремень сумки.

Меня качнуло.

Я медленно опустилась на стул, пытаясь вдохнуть нормально, но воздух не шел.

Я всё испортила.

Из-за меня мать Артура сейчас цеплялась за надежду, которой не существовало.

Из-за меня они не прощались с сыном.

Потому что я оказалась слишком слабой, чтобы выдержать чужие слёзы.

А потом всё-таки заставила себя встать и пошла к выходу. Почти ничего не видя перед собой.

— Сора.

Я обернулась.

Доктор Гомбо стоял всего в шаге от меня. Его глаза тоже были красными.

— Первый раз всегда самый тяжёлый, — тихо сказал он.

Я нервно усмехнулась.

— То же самое сказал доктор Ким.

На секунду уголки его губ едва заметно дрогнули. Не улыбка. Скорее усталое согласие.

— Он прав, — спокойно подтвердил доктор Гомбо.

Я нервно облизала пересохшие губы и глубоко втянула воздух, пытаясь унять дрожь.

Не разрыдаться снова. Не устроить истерику посреди больничного коридора.

— Это не наши дети, да?.. — выдохнула я. — Значит, я не имею права плакать.

Он нахмурился почти сразу.

— Имеешь.

Без пафоса. Без нравоучений. Просто сказал это так спокойно и уверенно, что у меня снова защипало глаза.

Доктор Гомбо сделал ещё полшага ближе.

Будто хотел обнять меня. Успокоить. Хотя бы просто дать почувствовать, что я не одна.

Но я сразу покачала головой.

Потому что если меня сейчас кто-нибудь коснётся — я окончательно развалюсь.

Он понял это сразу. Остановился. И только тяжело выдохнул.

— Я пойду, — выдавила я.

Он не стал удерживать.

Я вызвала лифт, спустилась вниз и медленно вышла из больницы.

На улице уже темнело. Вечер был прохладным.

Я машинально застегнула куртку, поправила сумку на плече и пошла вперёд.

Не домой. И даже не к метро.

Ноги сами привели меня в маленький бар за углом больницы.

Из тех, где в семь вечера люди обычно пьют вино после работы, смеются, обсуждают свидания или жалуются на начальство.

Я села за самый дальний столик.

Заказала бокал вина.

Платить нужно было сразу. Я открыла кошелёк.

И замерла.

Карточки покемонов.

Две последние всё ещё лежали внутри.

Я обещала отдать их Артуру потом.

Когда ему станет лучше.

И в этот момент меня просто прорвало.

Я зарыдала прямо посреди кафе.

Громко.

Так, что официант испуганно подошёл и спросил, всё ли у меня в порядке.

А я только сидела, сжимая в пальцах эти дурацкие карточки, и плакала.

До боли в голове.

В глазах.

В груди.

Плакала, вытирала слёзы и снова плакала.

Потому что вдруг поняла: я не выдержу.

Я просто не выдержу работать там.

И именно в тот момент, когда я уже почти начала задыхаться от слёз, над головой раздался мужской голос:

— Сора?..