27

Я шёл обратно к костру, и каждый шаг отдавался в висках тяжёлым, глухим стуком. Что я скажу? Что я сделаю? В голове был полный хаос, единственной ясной мыслью было то, что я не могу оставить её там одну. Не после того, как сам втоптал её в эту грязь своими полупризнаниями и трусливым бегством.

Она всё ещё сидела на бревне, сгорбившись, закутанная в мою куртку. Плечи её подрагивали. Чёрт. Она плакала. Беззвучно, как тогда в палатке, когда думала, что никто не видит. Но я видел. Я всегда видел.

Я подошёл и остановился перед ней. Она не подняла головы.
— Встань, — сказал я, и голос мой прозвучал хрипло.

Она вздрогнула, но не двинулась с места.
— Уходи, — её голос был безжизненным, сплюснутым в комок. — Ты уже всё сказал.

— Я сказал хуйню, — отрезал я. — Встань. Пойдём.

— Куда? — она наконец подняла на меня глаза. Они были красными, заплаканными, и в них читалась такая боль, что меня передёрнуло. — Куда мы можем пойти, Саша? В твою палатку? Чтобы завтра ты снова сказал, что это неправильно?

Её слова впились в меня острее любого ножа. Потому что она была права. Я был непоследовательным ублюдком.

Я не стал ничего говорить. Просто наклонился, подхватил её на руки. Она легкая, как пушинка, но сегодня её вес казался неподъёмным — грузом моей вины.

— Отпусти! — она попыталась вырваться, но её движения были вялыми, обессиленными.
— Замолчи, — я прижал её к себе крепче и понёс прочь от костра, от лагеря, в сторону леса.

Она не сопротивлялась. Просто лежала у меня на руках, безвольно, и тихие, прерывистые всхлипывания вырывались из её груди. Каждое из них отзывалось во мне тупой болью. Я нёс её через спящий лес, не разбирая дороги. Ноги сами несли меня к обрыву — месту, где мы были однажды днём, и где сейчас была только тьма, густой запах хвои и далёкий шум реки внизу.

Я поставил её на ноги на самом краю. Воздух здесь был холоднее, резче. Она стояла, не поднимая глаз, вся сжавшись, будто пытаясь стать меньше.

— Ну что, — я развернул её к себе, заставив посмотреть на меня. — Уедем?

Она смотрела на меня с недоумением, смешанным с болью.
— Что?

— Ты же хотела уехать, — я сказал, и слова выходили резкими, рублеными. — Ещё тогда, в первые дни. Говорила, что ненавидишь это место. Ненавидишь меня. Так уедем. Прямо сейчас. Бросим всё к хуям и уедем. Я... — я замолчал, переводя дух. — Я куда-нибудь тебя увезу. Подальше отсюда.

Она смотрела на меня, и в её глазах медленно проступало понимание. А за ним — новая волна боли.
— Зачем? — прошептала она. — Чтобы что? Чтобы ты мог продолжать мучить себя? Чтобы мы оба бежали от того, что ты считаешь неправильным? Это не решение, Саша. Это побег.

— А что тогда решение? — я схватил её за плечи, не сжимая, просто пытаясь до неё достучаться. — Сидеть и ждать, пока тебе исполнится восемнадцать? Целоваться украдкой и делать вид, что мы просто друзья? Я не могу так, Кристина. Я либо всё, либо ничего. И... — я отпустил её, отступив на шаг, и провёл рукой по лицу. — И я не могу быть ничем для тебя. Потому что ты уже не «ничто». Ты... ты всё.

Признание вырвалось само собой, грубое, неотёсанное, но настоящее. Я стоял, тяжело дыша, и смотрел на неё, ожидая... чего? Отпора? Слёз? Смеха?

Она медленно покачала головой, и по её щеке скатилась слеза.
— Я не хочу, чтобы ты увозил меня, потому что тебе страшно, — её голос дрожал, но был твёрдым. — Я не хочу быть твоим грехом или твоей ошибкой. Я хочу... — она сделала шаг ко мне, и её пальцы дрожащей рукой коснулись моей щеки. — Я хочу, чтобы ты перестал бояться. Хотя бы здесь. Хотя бы сейчас. Для меня.

Её прикосновение обожгло. Оно было таким тёплым, таким беззащитным и таким безумно смелым. Она, шестнадцатилетняя девчонка, оказалась сильнее меня. Сильнее всех моих страхов и всех моих предрассудков.

Я не выдержал. Я наклонился и прижался губами к её губам. Это не был поцелуй отчаяния или ярости. Это было капитуляция. Полная и безоговорочная. В нём было всё: моя боль, мой страх, моё «неправильно» и моё «нахуй всё». Я целовал её, держа за лицо, чувствуя, как её слёзы солёными каплями остаются на моих пальцах. Она отвечала мне с той же нежностью и той же болью, цепляясь за мою куртку, будто я был её единственным якорем в этом бушующем море.

И вот тогда из кустов позади нас раздался громкий, театральный вздох.
— Ну наконец-то! Блять, я знал!

Мы отпрянули друг от друга, как ошпаренные. Из темноты, ухмыляясь во весь рот, вышел Лёха. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на нас с видом человека, который только что выиграл джекпот.

— Лёха, — я прошипел, чувствуя, как по мне разливается волна ярости и дикого смущения. — Иди нахуй. Серьёзно, иди нахуй прямо сейчас.

— Ага, щас, — он сделал несколько шагов вперёд, не переставая ухмыляться. — Брошу вас тут в самый интересный момент. Я, между прочим, пока вы тут в сопли друг другу текли, пол-леса исколесил. Думал, вы вообще с обрыва рухнули от избытка чувств.

Кристина стояла, прижав ладони к пылающим щекам, и смотрела на Лёху с ужасом.
— Ты... ты всё видел?

— Всё, детка, всё, — Лёха подмигнул ей. — От самого начала, с твоими всхлипами, до этого душераздирающего «уедем». Оскара вам обоим, блять. Особенно тебе, Саш, за проникновенный монолог.

Я сжал кулаки, чувствуя, как готов броситься на него и забить до смерти.
— Лёха, я не шучу. Свали.

— Успокойся, Ромео, — он поднял руки в знак мира, но ухмылка не сходила с его лица. — Я не мешать пришёл. Я... поддержать морально. Ну, и позлорадствовать немного. Это моё святое право, как лучшего друга.

Он подошёл ближе и похлопал меня по плечу.
— Ну что, признаёшь, что я был прав? Что бегать — хуже, чем сразу во всём признаться?

— Заткнись, — буркнул я, но уже без прежней злости. Стыд и облегчение боролись во мне. Стыд от того, что нас застукали. И облегчение... чёрт, странное, иррациональное облегчение от того, что кто-то ещё знает. Что я не один в этом безумии.

Лёха повернулся к Кристине, и его взгляд стал серьёзнее.
— А ты, малышка, не парься. Этот болван, — он кивнул на меня, — громче всех говорит «нельзя» и «неправильно», но когда дело доходит до чего-то настоящего, он всегда делает выбор. Просто ему нужно, чтобы его хорошенько пнули в нужном направлении.

Кристина смотрела на него, потом на меня. На её лице медленно проступала улыбка. Слабая, неуверенная, но самая настоящая улыбка, которую я видел за всё это время.
— Кажется, меня только что приняли в ваш... клуб? — тихо сказала она.

— Не в клуб, — поправил Лёха. — В семью. Ну, или в сумасшедший дом. Это уж как посмотреть.

Он обнял нас обоих за плечи, собрав в нелепую групповую сцену на краю обрыва.
— Ну что, идиоты, — сказал он весело. — Поздравляю с взаимным идиотизмом. А теперь пошли назад, а то Сергей Николаевич заподозрит неладное и придётся придумывать, что мы тут втроём по ночам делаем.

Мы пошли обратно к лагерю. Я, Кристина и Лёха, который без умолку болтал, разряжая напряжение. Я шёл и держал её за руку. Уже не прячась. Уже не боясь. Её пальцы были тёплыми и цепкими.

Да, это было неправильно. Да, это был пиздец. Но это было наше «неправильно». Наш пиздец. И, чёрт возьми, в этот момент это было единственное, что имело значение.

А когда мы подходили к лагерю, Лёха отстал и шепнул мне на ухо:
— Только, блять, осторожнее, а? Шестнадцать, я не шучу.
— Знаю, — кивнул я, глядя на спину Кристины. — Я сам её до смерти испугаюсь.

Он хлопнул меня по спине и ушёл в свою палатку, оставив нас одних у её входа.

Мы стояли, глядя друг на друга. Всё было сказано. Все карты были открыты.
— Спокойной ночи, Саша, — тихо сказала она.
— Спокойной ночи, Кристина.

Она поднялась на цыпочки и быстро, почти несмело, поцеловала меня в щёку, потом скрылась внутри.

Я остался стоять, прикасаясь пальцами к тому месту, где её губы коснулись моей кожи. И впервые за долгое время в груди у меня было не тяжело, а... светло. Страшно до чёртиков, но светло.

Пиздец. Что я натворил.