8. Асакава: Волшебная ночь

— Идиот... — шепчет Нацуно и выскальзывает из-под меня, отползает в сторону.

Я вытираю губы и смотрю на него, не могу оторваться. Стройный, сильный, желанный, как же он послушно выгибался от моих ласк, как же он тихо стонал, пытаясь сдерживаться. Чудо, невероятное чудо. Боюсь, что не выдержу сейчас и наброшусь на него, навалюсь сверху, прижму к кровати, возьму силой... Не могу больше терпеть!

Но тут кровать под нами начинает двигаться, плавно подниматься, и на какое-то время я забываю обо всём, лишь ошарашенно смотрю на приближающийся люк.

Комната, в которую мы попадаем таким неординарным способом, поистине огромна. Золотистый свет ночников окрашивает кармин убранства мягкой аппетитной рыжиной. Воздух пропитан ароматами благовоний и звуками песни. На столе фрукты и вино, чуть в стороне небольшой бассейн. И, конечно же, центральное место занимает кровать.

Кажется, именно такие в народе зовутся траходромами. Гигантское ложе, на которое так и хочется завалить Нацуно. Завалить, заласкать, зацеловать и, наконец, войти в него, взять его, разгорячённого страстью.

Смотрю внимательно на Нацуно, на его лице — обречённая покорность. Значит, тоже всё уже понял. Хотя, тут сложно не понять. Вся обстановка и даже песня говорят о ночи любви. Поэтому очень надеюсь, что дядя не вклинится сейчас с объяснениями к этому «квесту». Иначе Нацуно вновь вспыхнет пламенем злости, и мне снова придётся его усмирять.

Как бы я хотел превратить его злое пламя в ласковое тепло, в огонь страсти и любви, чтобы больше не спасаться бегством от дикой стихии, а бесстрашно протягивать руки, зная, что не обожжёт, а согреет. Как бы мне хотелось сделать так.

Я мечтаю. Да, мечтаю, что когда-нибудь так и будет...

Дядя не торопится объявляться, Нацуно же хватает юкату, запахивается в неё, вскакивает с кровати-подъёмника и решительно направляется к столу.

— Хочешь чего-нибудь выпить? — тут же подхватываю я эту идею и, тоже запахнувшись в юкату, присоединяюсь к Нацуно.

— Скорее уж напиться, — кидает он через плечо, откупоривая бутылку вина.

Я подставляю бокалы.

Стояк дико мешает двигаться, но ничего пока сделать с этим не могу. Только терпеть и ждать. Нацуно нужно расслабиться перед решительным шагом. Я это понимаю. И он тоже. Но, кажется, он действительно решил напиться. Я только пригубил первый бокал, а Нацуно уже заканчивает второй. Молча смотрю, как он вливает в себя третий, как бултыхает остатками в бутылке и залпом, прямо из горла, допивает содержимое. Но когда Нацуно начинает рассматривать другие бутылки в поисках чего-нибудь покрепче, я останавливаю, хватаю его за руку.

Он оборачивается и прямо смотрит мне в глаза. Я спокойно и терпеливо выдерживаю этот взгляд.

Нельзя отступать ни на шаг, нельзя сдавать завоёванные позиции близости, нельзя позволять и ему отступать, увеличивать расстояние между нами. Я уже пробил его барьер, я подошёл к нему так близко, как, наверное, никто другой не подходил. Мой напор и решительность приводят Нацуно в смятение, в замешательство, он теряется, робеет, уступает мне.

Он уступит мне сейчас. Уступит!

Нацуно несколько бесконечно долгих секунд буравит меня упрямым взглядом, но потом в глазах что-то неуловимо меняется, и он отводит их, разрывает зрительный контакт. И рука, которую я сжимаю, теряет силу.

Он уступил. Сдался!

Нацуно, чудо моё, упрямое, недосягаемое, невозможное, сводящее с ума чудо, наконец-то ты мой. Мой!

Скольжу пальцами по его ладони, разжимаю кулак, проскальзываю между его пальцев своими, сжимаю в замок. А потом веду его притихшего к кровати, укладываю, вновь раздеваю и принимаюсь ласкать.

Его тело... Оно будто создано для того, чтобы его ласкали. Оно такое чувствительное, такое отзывчивое, что я млею от одних только прикосновений к нему, от одного только вида его реакций. Это похоже на мои сны только в сотню раз лучше, ярче, острее. И самое главное — это не сон!

Не сон!

Вот он — Нацуно — лежит подо мной, выгибается от прикосновений моих пальцев, от моих поцелуев, тихо стонет и тает. Нельзя быть таким жарким, таким очаровательным, таким соблазнительным... Нельзя, чтобы кто-то ещё видел его таким. Чтобы кто-то другой узнал, каким чудом он может быть. Нельзя!

Я переворачиваю Нацуно на живот, провожу пальцами по его спине.

— Нацуно, встань на колени. Так тебе будет удобнее, — ласково шепчу я.

И он слушается, покорно поднимает свою попку, утыкается лицом в подушку. А я глажу его, глажу гибкую спину, ягодицы, касаюсь пальцами дырочки и дразню. Я хорошо смазал и растянул её, так что сейчас можно не подготавливать заново. Стянув с себя бельё, я, едва сдерживая стон, наконец-таки прижимаюсь членом к ягодицам Нацуно, вжимаюсь в него, трусь.

Господи, это правда происходит на самом деле? Правда? Я же ведь не очнусь сейчас в своей квартире? Не очнусь? Ведь так? Даже если это сон, я хочу досмотреть его до конца!

— Нацуно... — шепчу я дрожащим от возбуждения голосом. — Нацуно, расслабься пожалуйста. Я сделаю всё аккуратно. Расслабься...

Быстро надев презерватив, раздвигаю ягодицы Нацуно и подставляю головку к подготовленной дырочке, медленно вхожу. Нацуно инстинктивно зажимается, но я принимаюсь гладить его, успокаивать, и он в конце концов расслабляется, позволяя мне постепенно продвигаться. Я действую аккуратно, осторожно, короткими сильными толчками, давая Нацуно время привыкнуть к ощущениям. Давая себе время привыкнуть.

Это слишком! Слишком ошеломляюще, слишком шикарно, слишком возбуждающе... От этой узости, от его близости, от его покорности мне сносит крышу. У меня голова идёт кругом, я едва держусь, чтобы не вдолбиться в него со всей силы, чтобы не разорвать его, чтобы не кончить прямо тут же. Я сдерживаюсь, желая оттянуть, продлить удовольствие, желая насладиться этой сладостью сполна.

Прижимаюсь к нему, обнимаю, прикасаюсь рукой к нежной коже возбуждённого члена, глажу его мошонку, играю с сосками, ласкаю губами и языком его плечи и начинаю двигаться. Тихо, аккуратно двигаться. Я смогу продержаться, смогу доставить моему чуду максимум удовольствия.

Но когда слышу приглушённый стон Нацуно, когда улавливаю кожей, всем телом его дрожь, когда чувствую, как он неосознанно пихается мне в руку, как пытается подстроиться под мой ритм, то крышу срывает просто моментально. И вот я уже не нежно обнимаю его, а с силой вжимаю в кровать, не ласково играю с членом, а дрочу ему, не нежно целую его плечи, а впиваюсь губами, чуть ли не зубами, оставляя засосы, и двигаюсь. Двигаюсь в бешенном темпе.

Ярчайшая волна оргазма накрывает меня с головой, и на какое-то время я отключаюсь от мира, полностью соединяюсь с Нацуно, сливаюсь с ним в блаженном экстазе единения. В единстве движения наших тел...

Но вскоре мир вновь обступает нас со всех сторон, и волшебная нега разливается по всему телу.

Он здесь. Лежит подо мной. Моя правая рука испачкана в его сперме.

Моё недосягаемое чудо, моя мечта. Здесь. Со мной. Я обнимаю его, убираю с шеи волосы, целую. Соскользнув с Нацуно, переворачиваю его на спину. Он отворачивается, закрывает лицо рукой, но я убираю её. Хочу видеть его лицо. Ведь оно прекрасно. Оно горит вспыхнувшим смущением и неостывшей страстью, и капелька крови на прокушенной губе дрожит, завораживает.

— Люблю...

Шепчу я, наклоняясь к нему.

— Люблю...

Дышу я, слизывая каплю крови с его губ.

— Люблю...

Стону я, аккуратно проникая языком в его рот, толкаюсь в него, нежно ласкаю, заполняю собой.

Я люблю его. И я говорю Нацуно об этом своим телом, своими прикосновениями, своим теплом, всем своим существом. Говорю!

Только услышь меня, пожалуйста...