Дыра.

Я не спала.

Лежала на спине, глядя в потолок, где в углу темнела трещина - тонкая, как волос, и длинная, как тревога, которая живёт со мной столько, сколько я себя помню. Она росла медленно, год за годом, и я знала её наизусть: где начинается, где поворачивает, где раздваивается. Ночью она казалась глубже, чем была днём, и от этого становилось не по себе, будто кто-то чужой провёл по белой стене ногтем и оставил след. Я смотрела на неё и слушала, как за стеной Эрис возится во сне; дверь в её комнату была приоткрыта, и оттуда доносилось ровное, глубокое дыхание с лёгким присвистом на выдохе - она всегда так дышала, когда спала крепко. Эрис умела спать, а я не умела никогда, даже в детстве, когда мы спали в одной комнате, на двух кроватях, поставленных изголовьями к одной стене: она засыпала за минуту, а я лежала часами, слушала, как тикает будильник, считала и не могла остановиться.

После Саши я приехала домой уже за полночь. Эрис ждала, и я поняла это, ещё не открыв дверь, потому что свет в кухне горел и по щели под дверью тянулась жёлтая полоса, ровная, как линейка. Я вошла, а она сидела за столом с чашкой чая, уже остывшего, и смотрела на меня так, как смотрят на человека, который вернулся с войны.

- Ну? - спросила она.

- Мы встречаемся, - сказала я.

И это было правдой, и это было всё, что я могла сказать.

Эрис запрыгала на месте, как в шесть лет, на обеих ногах, - я видела это сотни раз и каждый раз не могла понять, откуда у неё столько силы, - и закричала так, что задребезжала посуда в шкафу:

- Я знала! Я знала! Ну наконец-то!

Я ушла к себе, закрыла дверь и вот теперь лежала.

Час. Два. Три.

Тело было тяжёлое, тёплое, приятно уставшее - бёдра болели, плечо саднило там, где он укусил, - но голова не выключалась, и мысли шли по кругу, и я не могла их остановить.

Я повернулась на бок и посмотрела на шкаф.

Он стоял в углу - старый, тяжёлый, из тёмного дерева, - и на нижней полке, в самой глубине, за свитерами, лежала коробка. Коричневая, с оторванной ручкой, перетянутая скотчем, который я наклеила два года назад и с тех пор не снимала. Я знала, что внутри, знала наизусть - так, как знают шрам на теле: где он, какой длины, как заживал. Я знала, что внутри, и не открывала, потому что открыть - это вернуться, а возвращаться я не хотела.

Я смотрела на шкаф долго.

Потом встала.

Почему встала - не знаю, не думала, ноги понесли. Я открыла шкаф и отодвинула свитера: зимний, серый, тяжёлый, пахнущий нафталином, и осенний, бежевый, мягкий, который я носить не могла, потому что он кололся. За ними лежала коробка. Я вытащила её, поставила на пол, села рядом и ногтями поддела край скотча; он пошёл с треском, медленно, как кожа, которую сдирают. Я открыла.

Сверху лежал шарф - красный, вязаный, с одной распущенной петлёй. Я его не носила, он был не мой. Я отложила его, и под ним оказался блокнот: мой, старый, с загнутыми уголками, с пятном от кофе на обложке. Я не открыла. Под блокнотом лежала фотография.

Я взяла её.

Он, Дамьен, сидит на подоконнике, гитара на колене, голова чуть склонена набок. Свет сзади, из окна, лицо в тени - только профиль, линия носа, уголок губ. Волосы светлые, длинноватые, падают на лоб, пальцы на грифе, длинные и тонкие. Я помню эти пальцы.

Я смотрела на фотографию и думала, что не помню, как он пах. Помню руки, помню голос, помню, как он молчал, но не помню запах. Саша пахнет так, что я узнаю его в темноте - по коже, по волосам, по дыханию, - а Дамьен нет, как будто его и не было, как будто я его придумала.

Я положила фотографию на колени, прислонилась спиной к шкафу и закрыла глаза.

И он пришёл.

Не как человек, а как состояние, как то, во что я погружаюсь, когда перестаю себя держать.

---

Мы познакомились на концерте, куда меня потащила Эрис.

- Ты выйдешь из дома, - сказала она мне тогда. - Выйдешь. Я не могу больше смотреть, как ты сидишь в своей комнате и делаешь вид, что тебе хорошо.

- Мне хорошо.

- Экки.

- Что?

Она смотрела на меня прямо, в глаза, и от этого взгляда некуда было деться, потому что он не требовал ответа, но и не позволял отвернуться. Я не выдержала и отвернулась.

- Ну хоть раз, - сказала она тише. - Хоть один раз выйди. Там будет музыка, там будут люди, там ничего страшного не случится.

- Я не люблю толпу.

- Я знаю. Пойдём.

Она взяла меня за руку и потащила, как в детстве, как всегда.

Концерт был в маленьком клубе на окраине - низкий потолок, тёмные стены, сцена в глубине, свет приглушённый. Я встала у стены, у выхода, ближе к двери, чем к сцене, на случай, если захочется уйти.

Он играл. Не главный, второй гитарист, сбоку сцены, в тени. Я смотрела не на солиста и не на всех, а на него, потому что он играл так, как я думала: тихо и точно, без всякого желания понравиться, и в этом было что-то, чему я не сразу нашла название, - какая-то честность, которая не просит, чтобы её заметили.

Он поднял глаза - один раз, между аккордами - и посмотрел на меня. Взгляд его не оценивал и не искал, он просто остановился на мне, на мгновение, которого хватило, чтобы я почувствовала себя увиденной, и вернулся к струнам, как будто ничего особенного не произошло.

Я осталась до конца, впервые за год.

После он подошёл, не сразу, минут через двадцать, когда все уже расходились и воздух в клубе стал влажным и тяжёлым от чужого дыхания. Он не улыбался и не шутил, встал рядом - я почувствовала его плечо у своего, не касаясь, - и сказал:

- Ты стояла у стены. Не у сцены.

- Не люблю толпу.

- Я тоже.

Мы вышли вместе. Он проводил меня до метро, не спросил номер, не сказал «до встречи», кивнул и ушёл. Я ехала домой и думала, что больше его не увижу, и от этого было спокойно.

Он позвонил через три дня - не написал, а позвонил, - и голос у него был низкий, спокойный, с паузами, как будто он подбирал слова и не хотел ошибиться. Спросил, не хочу ли я сходить на выставку, в маленькую галерею на окраине. Я сказала «да» раньше, чем подумала.

Через месяц я перестала ездить к себе, через два перевезла часть вещей, через три сказала Эрис, что я, кажется, влюбилась.

Она сидела на моей кровати, поджав ноги под себя, и смотрела на меня с таким лицом, будто я только что сказала, что выиграла в лотерею.

- Ты серьёзно?

- Серьёзно.

- Экки! - она подскочила и обняла меня так крепко, что я не могла вздохнуть. - Я знала! Я знала, что ты не останешься одна!

- Ты не говорила.

- Говорила! Ты просто не слушала!

Она отпустила меня и села напротив, и лицо у неё стало другое - не радостное, а внимательное, тихое.

- Он хороший? - спросила она.

- Да.

- Он тебя видит?

Я замолчала, потому что вопрос был не тот, который я ожидала.

- Что?

- Он видит тебя, - повторила Эрис. - Не слышит, не слушает. Видит. Как ты.

Я смотрела на неё и не знала, что сказать, потому что она попала прямо в то место, которое я сама боялась трогать.

- Да, - сказала я. - Кажется, видит.

- Тогда это хорошо, - сказала она. - Тогда это очень хорошо.

Он был первый, кто читал мои стихи.

Я писала их с четырнадцати, в стол, никому не показывала, кроме Эрис - один раз, в шестнадцать, когда мне было особенно плохо. Я пришла к ней ночью, в её комнату, положила блокнот на кровать и сказала: «Прочитай». Она прочитала молча и долго, а я ждала, что она скажет.

- Ну норм, - сказала она.

Я забрала блокнот и больше никогда ей его не показывала.

А Дамьен нашёл их сам, в ящике, куда я их складывала, когда он спал. Я пришла - он сидел на полу с раскрытым блокнотом, и я замерла в дверях, хотела закричать и не могла.

- Это хорошие, - сказал он, не поднимая глаз. - Вот это, про дождь. И вот это, про то, как ты не можешь уснуть.

Я стояла и молчала, а он отложил блокнот, встал, подошёл и обнял без слов.

В первый раз я почувствовала, что меня видят: не слышат, не слушают и уж тем более не терпят - видят, и в этом было всё различие, которое я не сумела бы объяснить даже себе.

А потом началось.

Я не знаю, как это описать. Пыталась - в блокноте, в голове, в разговорах с собой, - и не получается, потому что это не событие, а то, что происходит с тобой постепенно, и ты не замечаешь, как.

Я начала спрашивать.

Сначала редко, потом чаще, потом каждый день.

- Ты меня любишь?

- Да.

- Ты правда меня любишь?

- Да.

- Почему?

Он молчал, потом говорил что-то, что-то хорошее, он всегда говорил что-то хорошее.

Но я не слышала.

Я смотрела на него, и слова входили в уши, и там оставались на секунду, на две, и потом исчезали. Он говорил «да», а я не верила, и не потому, что он врал, а потому что не могла поверить, что это мне, что это про меня, что кто-то может смотреть на меня и говорить «да», и это будет правда.

Он начал уставать, и я видела это по тому, как он перестал отвечать сразу, по тому, как стал говорить «да» быстрее, чем я успевала договорить, по тому, как иногда смотрел на меня - не зло, не раздражённо, - а пусто.

И тогда я начала вслушиваться не в слова, а в то, как он их говорит: как он говорит «да», с какой интонацией, как он молчит после моего вопроса - секунду или две. Я запоминала его ответы и сравнивала их с прошлыми.

Однажды вечером я спросила:

- Ты меня любишь?

Он не ответил, молчал секунду, две, три.

- Ты меня не любишь, - сказала я.

Он посмотрел на меня устало.

- Я не знаю, что тебе сказать, - сказал он. - Я говорю «да», а ты не слышишь.

- Я слышу.

- Нет. Ты ищешь, где я соврал. Ты не веришь мне, ты вообще не веришь, что я могу тебя любить.

Я замолчала, потому что он был прав.

- Я не знаю, как тебе доказать, - сказал он тихо. - Я рядом и не ухожу, я говорю тебе, что люблю, а ты не веришь, и я не знаю, что мне ещё сделать, чтобы ты поверила.

- Скажи что-нибудь, что я смогу услышать, - сказала я тихо, как просьбу.

Он молчал долго, потом сказал:

- Я не знаю таких слов.

И это было хуже всего, потому что это была правда, и потому что это значило, что он пробовал - и не смог.

Я не помню, из-за чего я сорвалась. Было что-то мелкое, и я помню только, что внутри что-то поднялось - не злость, не обида, а то, что копилось месяцами, - и вырвалось.

- Почему ты не любишь меня? - крикнула я. - Я хочу, чтобы ты меня любил! Я хочу, чтобы ты чувствовал это! Я хочу, чтобы ты смотрел на меня так, как смотрят на кого-то, кого любят! Почему ты не можешь?

Я не договорила, задохнулась, села на пол и закрыла лицо руками.

Он стоял и молчал, потом подошёл и сел рядом, не обнял, просто сел.

- Я тебя люблю, - сказал он. - Но, наверное, не так, как тебе нужно. И я не знаю, что с этим делать.

Я плакала, а он сидел рядом и не уходил, и это было хуже, чем если бы он ушёл, потому что он остался, потому что он не мог сказать «нет» и поэтому оставался, и от этого мне было ещё хуже.

Он ушёл..

Я пришла домой - он сидел на кровати, вещи были собраны в одну сумку. Я замерла в дверях, он поднял глаза.

- Прости, - сказал он.

- Что?

- Я не могу больше.

- Что ты не можешь?

- Я не могу быть тем, кем ты хочешь меня видеть. Я пробовал, я правда пробовал, но я не тот, кто будет давать тебе это каждый день, потому что я не чувствую этого каждый день. Я не знаю почему, не знаю, что со мной не так, но я не могу. Прости.

- Ты меня больше не любишь?

Он посмотрел на меня долго, потом сказал:

- Дело не в тебе.

И встал, взял сумку, подошёл, поцеловал меня в лоб - сухо, быстро - и вышел.

Дверь щёлкнула.

Я не плакала и не бежала за ним, я стояла в коридоре, и внутри было что-то, чего я не могла назвать: просто его не было, а до этого был, и это всё, что я знала.

Я сорвала фотографию со стены, ту, где он с гитарой, скомкала, бросила в угол, потом подняла, разгладила, положила в коробку, заклеила скотчем и не открывала два года.

Я открыла глаза. Фотография всё ещё была у меня в руках, и я смотрела на неё и не видела его, а видела профиль, тень, свет сзади, человека, которого я не помню запаха, человека, который сказал «я не могу» и ушёл.

Я положила фото обратно, накрыла блокнотом, сверху - шарфом, закрыла крышку, но скотч клеить не стала. Задвинула коробку обратно в шкаф, за свитера, на место.

Села на кровать, обхватила колени.

И стала думать - не о Дамьене, а о Саше.

Саша не устанет, Саша не уйдёт.

Это было не мыслью, а знанием, так, как знают, что вода мокрая, а огонь горячий. Я знала это, и от этого знания внутри было тепло и холодно одновременно.

Потому что если Дамьен ушёл, потому что не мог заполнить мою дыру, то Саша не уйдёт, значит, он не такой, как Дамьен, - он лучше, надёжнее, он тот, кто не бросит..

Это значит, что он будет рядом всегда.

Всегда.

Я улыбнулась и тут же перестала, потому что было что-то ещё, что-то, о чём я не хотела думать.

Если я захочу уйти - то не смогу.

Я замерла.

Мысль была короткая, вспыхнула и погасла, я даже не успела её рассмотреть, но она была, и что-то в груди - не боль, не страх, а предупреждение, - как будто тело знало то, чего не знала голова.

Я отогнала это. Глупость, решила я, просто устала, ночь, мыслей слишком много; Саша хороший, Саша не Дамьен, и мне с ним спокойно.

Мне спокойно.

Я легла, накрылась одеялом до подбородка и закрыла глаза.

Я лежала в темноте с закрытыми глазами и ждала, когда придёт сон, но он не приходил, и мысли шли по кругу - Дамьен, Саша, Дамьен, Саша, - и я не могла их остановить.

Где-то в глубине квартиры Эрис перевернулась во сне, и я услышала её дыхание, ровное, спокойное.

И тогда я подумала - не словами, а телом: я снова влюбилась, снова поверила и снова боюсь, и это «снова» было самым тяжёлым во всей этой ночи.

Я повернулась на бок, уткнулась лицом в подушку и заставила себя не думать.

У меня получилось.

Я не помню, как уснула. Помню только, что в какой-то момент в комнату вошёл свет - серый, ранний, - и я открыла глаза, и в горле было сухо, а в голове пусто. Я лежала и смотрела в потолок, а трещина была на месте, она всегда была на месте.

Я села и потёрла лицо ладонями. На тумбочке лежал телефон, который я не брала со вчера, и в нём было одно сообщение.

Саша.

«Доброе утро, Экики. Я думал о тебе всю ночь. Не мог уснуть. Ты - первая, с кем я хочу говорить каждое утро. Ты не против, если я буду писать тебе по утрам?»

Я смотрела на экран долго, минуту, может, две.

«Я не могу больше».

«Я думал о тебе всю ночь».

«Дело не в тебе».

«Я хочу говорить каждое утро».

Я не знала, что с этим делать, не знала, отвечать или нет, не знала, хочу ли я, чтобы кто-то писал мне.

Я набрала ответ.

«Не против. Доброе утро.»

Я нажала «отправить» и положила телефон экраном вниз.

Встала и пошла в кухню. Эрис уже гремела чашками, потому что она всегда вставала раньше меня. Я вошла, и она обернулась, и что-то в моём лице, видимо, было не то, потому что она поставила чашку и посмотрела на меня внимательно.

- Ты чего?

- Ничего, - сказала я. - Просто не спала.

- Из-за него?

Я не ответила, налила воды и села за стол.

- Экки.

Я молчала, потому что врать ей я не умела.

- Я не знаю, - сказала я наконец. - Я не знаю, что со мной.

- Это нормально, - сказала Эрис. - Это всегда так: когда влюбляешься - не знаешь, что с тобой. Это пройдёт.

- А если не пройдёт?

- Тогда это не влюблённость, - сказала она. - Тогда это что-то другое.

Она села напротив и взяла мою руку. Её ладонь была тёплая и чуть шершавая - она мыла посуду без перчаток, и кожа на пальцах у неё сохла, - я почувствовала это тепло и не отняла руку.

- Ты боишься, - сказала она.

- Да.

- Чего?

Я молчала долго, потом сказала:

- Того, что он уйдёт. Что я снова не пойму, что чувствую. Или, что я снова буду одна, потому что не умею иначе.

Она слушала, не перебивала и не говорила «всё будет хорошо». Она просто слушала.

- Это всё? - спросила она.

- Нет. Это только то, что я могу сказать.

- Хорошо, - сказала она. - Тогда вот что. Ты не одна. Слышишь? Что бы ни случилось, что бы ты ни натворила, куда бы он ни ушёл, кто бы тебя ни бросил - ты не одна. У тебя есть я. И это не потому, что ты мне сестра, а потому, что ты - ты. Ты - это человек, которого я вижу. И я никуда не уйду. Никогда.

Я смотрела на неё и не знала, что сказать.

- Обещаешь? - спросила я, глупо, как в детстве.

- Обещаю.

Она улыбнулась, в кухне стало светлее -и не потому, что взошло солнце.

- Пей чай, - сказала она. - И не думай. Всё. Думать плохо!

- Хорошо, - сказала я.

Я пила чай и смотрела в стену, в груди было тихо и ровно, как в комнате, где всё убрано, где каждая вещь на своём месте и где нет ничего лишнего.

Пусто.

Эрис что-то говорила - про то, что вечером можно сходить куда-нибудь, что она видела в интернете какое-то место, - и я кивала, улыбалась.

Всё-таки Эрис - самая лучшая сестра. Как же мне повезло! Люблю её.