Передозировка.

Я не спал. Или спал, но так, как спят звери - одним полушарием, чутко, на грани. Всю ночь её дыхание рядом, её тепло, её запах на моей подушке, на моей простыне, на моей коже. Я лежал и слушал, как она дышит, и это было громче всего, что я слышал в жизни. Громче музыки. Громче собственных мыслей. Я не хотел закрывать глаза, потому что закрыть глаза - значит на секунду потерять её, а я не мог себе этого позволить.

Я поднялся, когда за окном только начало сереть. Сел на край кровати, спиной к ней, и просидел так минуту, прежде чем обернуться. Обернулся. Она спала на боку, подтянув колени к груди, натянув плед до подбородка. Волосы разметались по подушке - тёмные, спутанные, с одной прядью, прилипшей к щеке. Ресницы у неё длинные, тёмные. Губы приоткрыты. Дышит ртом.

Она была прекрасна.

Не той красотой, которую показывают в журналах, не той, которую можно разложить на пропорции и оценить. Другая. Та, от которой у меня внутри всё сжимается и разжимается в такт её дыханию. Она была как путеводная звезда - не потому, что светит ярко, а потому, что если её потерять, ты уже никогда не найдёшь дорогу обратно. Я смотрел на неё и думал: если бы мне дали выбрать, смотреть на неё или дышать, я бы задохнулся, но не отвёл взгляда.

Я протянул руку. Медленно, чтобы не разбудить. Коснулся волос - кончиками пальцев, у самого корня, там, где они ещё тёплые от подушки. Она не шевельнулась. Я провёл ладонью по её голове, вниз, к затылку, к шее. Остановился на шее. Здесь, под кожей, билась жилка - медленно, сонно, - и я почувствовал её подушечками пальцев и задержал дыхание.

Я гладил её там, где ночью прикасался. По плечу - там, где укусил. По ключице. По груди, не нажимая, едва. По животу, где остались следы от простыни - тонкие полоски, вдавленные в кожу. По бедру, по внутренней стороне, где кожа нежнее всего. По колену, по щиколотке, по косточке на подъёме стопы.

От жарких воспоминаний у меня по спине пробежали мурашки, и к горлу подступил ком. Не тошнота от отвращения. Тошнота от переполнения. Как будто внутри меня что-то растёт, что-то, что не помещается в тело, и оно давит снизу вверх, к глотке, и требует выхода.

Я сглотнул. Не помогло.

Я понимал, что я явно не единственный, кто на неё поглядывает.

Мысль пришла неожиданно, вместе с этим комом. Экки красивая. Экки мягкая. Экки тёплая. Экки - та, к которой тянутся. На работе, в магазине, на улице - я видел, как на неё смотрят мужчины, и каждый раз это было как игла под ноготь. Вчера, в парке, когда мы танцевали, какой-то мужик с собакой остановился и смотрел на неё слишком долго. Я тогда сделал вид, что не заметил. Я умею делать вид. Я хорошо умею.

Но сердце щемило, и это было не образное выражение. Щемило - физически, в груди, слева, где-то под ребром. Как будто кто-то взял его в кулак и сжал. И от этого поднималась ярость, тяжёлая, тёмная, такая, что хотелось что-то разбить. Не её - её нельзя. Кого-то другого. Кого угодно другого.

Вот бы отрубить ей ноги.

Я не отогнал эту мысль. Я дал ей пройти через себя целиком, потому что отгонять бесполезно - она вернётся. Вот бы отрубить ей ноги, и тогда она не сможет уйти. Никогда. Будет здесь, в этой квартире, на этой кровати, и я буду её кормить, мыть, любить. Никто её не увидит. Никто не посмотрит. Только я.

Но тогда она сможет ползать.

Мысль была холодная и точная, как арифметика. Отрубленные ноги - это не конец. Она поползёт. Доползёт до двери, до телефона, до кого-нибудь. Убежит. Нет-нет. Нет. Экки нельзя вредить. Экки - это не то, что можно вредить. Экки - это то, что нужно держать. И держать не силой. Сила - это грубо. Сила оставляет следы. Сила заставляет сопротивляться. Держать надо по-другому. Так, чтобы она сама не захотела уходить.

Губы у меня скривились в улыбку. Я не заметил, как это произошло. Просто почувствовал, что улыбаюсь, и не смог остановиться.

Я придвинулся ближе. Наклонился над ней, к её голове, к её волосам, к её коже, и вдохнул.

Запах ударил в нос так, что ноздри защекотало. Тёплый. Сладкий. С примесью мыла - моего мыла, потому что она мылась в моей ванной. С примесью меня. Моего дома. Моей кровати. Она пахла мной, потому что провела ночь в моей постели, и это было самое правильное, что случалось в этой квартире.

Это был как кокаин.

Я никогда не пробовал кокаин. Но я знал, что он делает. Одна дорожка - и ты уже не ты. Ты - желание. Ты - нужда. Ты - то, что не может остановиться. Я вдохнул её запах, и внутри у меня всё сжалось, а потом отпустило, и я понял, что хочу ещё. Ещё. Ещё. Я наклонился ближе, почти коснувшись носом её шеи, и вдохнул снова, глубоко, до боли в груди.

Экки. Экки. Она только моя. И не чья больше. Никто её так не полюбит, как я. Никто не будет думать о ней каждую секунду. Никто не будет помнить, как она смеётся, как она морщит нос, как она говорит «а что, плохо?» с этой своей интонацией. Никто. Я один.

Моя.

Ком подступил снова. На этот раз сильнее. Я почувствовал, как горло сжалось, как желудок поднялся куда-то вверх, и понял, что сейчас будет плохо. Я встал резко, так, что кровать скрипнула, и она пошевелилась во сне - но не проснулась. Я зажал рот ладонью и пошёл, быстро, чтобы не разбудить, в ванную.

Закрыл за собой дверь. Прислонился спиной к холодному кафелю. Постоял секунду, глубоко дыша через нос, пытаясь удержать это в себе. Не удержал.

Я склонился над раковиной, обеими руками опершись о края, и посмотрел в зеркало.

Оттуда на меня смотрел я. Но не тот, кого я знаю. Зрачки пульсировали - расширялись и сужались, как будто сами по себе, в такт сердцу. Лицо бледное. Губы сухие. И улыбка - лёгкая, на грани, но пугающая. Я сам себя испугался. Не потому, что выглядел плохо. Потому что выглядел хорошо. Слишком хорошо для того, что делал ночью и для того, что думал минуту назад.

Тошнота поднялась снова, и на этот раз я не стал её удерживать.

Меня вырвало. Не в раковину - я не успел наклониться ровно, - а на зеркало. Брызги разлетелись по стеклу, по краю, по моему отражению. Липкие, тёплые, с привкусом горечи во рту и в горле. Я смотрел, как они стекают вниз, по моему лицу в зеркале, по губам, по подбородку, и не мог отвести взгляда. Меня рвало ещё, и ещё, и ещё, пока внутри не осталось ничего - пусто, горячо, как после долгого бега.

Это длилось минуту. Может, две. Я потерял счёт.

Когда всё кончилось, я выпрямился. Посмотрел на себя в зеркало - на своё лицо, забрызганное, на свои зрачки, всё ещё пульсирующие, на свою улыбку, которая никуда не делась.

И тихо посмеялся.

Не потому, что было смешно. Потому что было не смешно. Потому что это было единственное, что оставалось. Я стоял и смеялся, тихо, под нос, глядя на своё отражение в грязном зеркале, и руки у меня дрожали.

Потом я привёл себя в порядок. Это было механическое - как завязывать шнурки. Я смыл зеркало, вытер пол, прополоскал рот, почистил зубы, принял душ. Вода была горячая, почти обжигающая, и я стоял под ней долго, до красной кожи, пока дрожь не прошла.

Когда я вышел из ванной, вытирая волосы полотенцем, Экки уже сидела на кровати.

Она была обнажённая. Прикрывалась одеялом - держала его у груди обеими руками, как будто это что-то меняло. Волосы растрёпаны. Глаза сонные, припухшие. На плече, там, где я укусил, виднелся тёмный след - я его оставил. Я его оставил.

Сердце у меня застучало в два раза быстрее. Не в переносном смысле. Я почувствовал, как оно ускоряется, как кровь идёт по телу быстрее, как в груди, под рёбрами, становится тесно и горячо. Стучало так, что заболело - вот здесь, слева. Я стоял и не мог двинуться.

Она посмотрела на меня и легко улыбнулась.

- Доброе утро, - сказала она.

Я не ответил. Горло сжалось. Я просто стоял и смотрел.

- Можно я в душ? - спросила она.

Я кивнул. Слишком резко. Слишком быстро. Она встала - одеяло упало, - и я увидел её всю: тёплую, мягкую, с красными следами на бёдрах. Она прошла мимо меня, и я почувствовал запах - тот самый, который вдыхал минуту назад, - и в горле опять поднялось, но я удержал.

Она скрылась в ванной. Дверь закрылась. Я остался один.

Я стоял ещё секунду, глядя на закрытую дверь. Потом мой взгляд упал на сумку.

Сумка Экки лежала на кресле, там, где она её оставила вечером. Чёрная, на молнии, немного потрёпанная, с болтающейся на ручке маленькой ленточкой. Я смотрел на неё долго. Слишком долго.

Я понимал, что шариться по чужим вещам плохо. Понимал. Это то, что делают маньяки в фильмах, а потом их ловят и сажают. Я знал это. Но с чего это Экки мне чужая?

Она не чужая.

Она моя. Она спала в моей кровати. Она оставила следы у меня на спине - царапины, я их чувствую, когда двигаюсь. Она пахнет мной. Она ела мою еду. С чего это она чужая? Чужие - это те, кого не знаешь. А я её знаю. Я знаю, как она дышит во сне, как она кусает губу, когда что-то вспоминает. Я знаю её лучше, чем кто-либо на этой планете.

Она моя. И то, что в её сумке, - тоже часть неё. А если часть неё, то почему я не могу посмотреть? Это не воровство. Это не предательство. Это просто... интерес. Это просто я.

Я подошёл к сумке. Расстегнул молнию. Заглянул внутрь.

Там было обычное. Кошелёк, телефон, ключи, помятая упаковка влажных салфеток, полупустая бутылка воды, косметичка, зарядка, чей-то чек из магазина. Я смотрел на это всё и чувствовал, как внутри что-то поворачивается, как будто я заглядываю в её жизнь, в ту жизнь, которая была до меня, без меня, и это было странно - приятно и больно одновременно.

И тогда я нашёл.

Небольшой носовой платочек. Белый, с тонкой голубой каймой. Чистый, сложенный вчетверо, мягкий - явно недавно стиранный. Я вытащил его. Поднёс к лицу. Вдохнул.

Я держал его в руках, и у меня внутри всё сжималось и разжималось, и я не мог отпустить. Это была она. Кусочек её. Маленький, белый, спрятанный у неё в сумке, и теперь он был у меня. Я прижал его к губам. Поцеловал. Осторожно, как будто целовал её саму.

Потом я спрятал его. Под свои вещи, в шкаф, на дальнюю полку, туда, где никто не смотрит. Закрыл дверцу. Отошёл. Сел на кровать и стал ждать.

Она вышла через десять минут. В полотенце - белом, моём, обмотанном вокруг тела, - с мокрыми волосами, с каплями на плечах. И я снова почувствовал, как внутри что-то зашевелилось.

Оно было двойное. Одно - тяжёлое, тёмное, оно просило вкусить. Обнять. Укусить. Свернуть ей шею, сломать её, чтобы она не могла уйти, не могла дышать без меня, потому что мёртвые не уходят. Оно скулило и царапало изнутри, и оно было голодное.

Другое - мягкое, тёплое, оно просило обнять, поцеловать, приласкать, укрыть пледом, принести чай. Оно хотело вывернуть меня наизнанку и протянуть ей сердце - пусть смотрит, как оно бьётся при виде неё, пусть видит, что оно только для неё, всегда для неё.

Оба были мной. Оба хотели её. Одно хотело съесть, другое хотело служить, и я не понимал, какое из них настоящее.

Я сглотнул. Пальцы подрагивали.

Экки обошла меня. Встала позади - я почувствовал её тепло за спиной, - и я напрягся, сам не зная почему. Каждое движение в мою сторону вызывало это - напряжение, готовность, - и я не мог его отключить. Так было с матерью. Она подходила сзади, и после этого всегда что-то было - рука на затылке, слово на ухо, взгляд, от которого хотелось содрать кожу. Я знаю этот жест. Тело знает раньше, чем я.

Но это же Экки. Экки другая. Экки не мать.

- Я пойду разогрею рагу, - сказал я.

Это была причина уйти. Настоящая. Потому что если бы я остался, я мог сорваться. Я не знал, что именно сделаю. Мог обнять. Мог прижать к стене и не отпустить до вечера. Мог сделать что-то хуже. Я не знал, и это было хуже всего.

Я вышел на кухню. Поставил тарелку в микроволновку. Смотрел, как крутится поднос, как разогревается рагу, как поднимается пар от края. И тут почувствовал руки на талии.

Меня обняли сзади. Сцепили пальцы у меня на животе. Прижались лицом к спине - я почувствовал её щёку через футболку.

- Саш? - раздалось из-за спины.

Её голос.

- Это ты? - спросил я, хотя знал ответ. Мне нужно было услышать.

- Ну а кто ещё, - сказала она. - Тут только я.

Я выдохнул. Расслабился. Плечи опустились. Это Экки. Не мать. Всё хорошо.

Она стояла, обнимая меня, и я стоял, глядя на крутящуюся тарелку, и не двигался. Мне хотелось повернуться. Обнять в ответ. Прижать её к себе так, чтобы рёбра затрещали. Но я не мог - потому что если повернусь, то увижу её лицо, а если увижу её лицо, то не удержусь. Я держался за это - за то, что не вижу.

Микроволновка пикнула. Я вынул тарелку. Поставил на стол.

- Садись, - сказал я.

Она села. Я сел напротив.

Я почти не притронулся к еде. Взял ложку, поводил по тарелке, отложил. Смотрел на неё. На то, как она ест - быстро, жадно, как вчера. На то, как облизывает губы, как тянется за салфеткой. Она была куда важнее еды. Еда - это топливо. Она - это всё.

Она ела, а я думал о том, что она вот-вот уйдёт.

Это уже сидело во мне. С той секунды, как она проснулась, я знал, что она уйдёт. Оденется, обуется, скажет «спасибо», выйдет за дверь, и я останусь один. В этой квартире. С её запахом на подушке. С её платком в шкафу. С её следами на моей коже. И это будет невыносимо. Я знал это заранее, и от этого у меня сводило живот.

Хотелось крикнуть. Не пустить. Закрыть дверь на ключ и спрятать ключ. Сказать: «Ты не уйдёшь». Она бы испугалась. Плакала бы. Стучала в дверь. Или - хуже - смирилась. Согласилась. И тогда я бы её кормил, любил, ухаживал, и никто бы её не видел, кроме меня. Никто. Никогда.

Но так делать нельзя.

Я отогнал эту мысль. Не потому, что она была неправильная. Потому что она была преждевременная. Ещё не время. Может быть, потом. Если понадобится. Если она уйдёт совсем. Если найдёт кого-то другого. Тогда - да. Тогда можно.

Она доела. Встала. Пошла в коридор одеваться.

Я пошёл за ней.

Стоял рядом, глядя, как она надевает колготки, потом юбку, потом свитер. Натягивает сапоги - те самые, которые я вечером снимал. Поправляет волосы перед зеркалом. Не смотрит на меня. Совсем.

Сердце обжигало болью.

Почему она ничего не говорит про вчерашнее?

Мы переспали. Я сделал всё, что делают, когда хотят быть с кем-то. Я её трогал, целовал, говорил с ней, смотрел на неё всю ночь. А она просыпается и ведёт себя так, как будто ничего не случилось. Как будто это нормально. Как будто это можно просто оставить и не обсуждать.

Неужели это для неё так же ничего не значит? Как и с Денисом. Неужели это была просто... ночь? Случайность? Одна из многих?

Мысль была как нож. Я не мог её вынести.

Я заговорил первым. Не выдержал.

- Как ты себя чувствуешь? - спросил я. - После ночи.

Она замерла. Я видел, как она замерла - рука остановилась на молнии сапога, плечи поднялись на миллиметр, дыхание сбилось. И потом - покраснела. Затылком, шеей, ушами. Снизу вверх. Как будто краска поднималась откуда-то изнутри.

- Всё в порядке, - сказала она тихо. Не повернулась.

Я улыбнулся. Не сдержался.

Помолчал. Потом сказал - тише, чем собирался:

- Я не настаиваю. Понимаю, что мы мало знакомы. Но... - я подбирал слова, хотя уже знал, что скажу. - Не хотела бы ты начать со мной встречаться?

Она не ответила сразу.

Я стоял и ждал, и внутри меня всё сжалось в один тугой комок. Если она откажется, я пойму...

Нет. Я не пойму. Я никогда не пойму, и я не хочу понимать. Если она скажет «нет», я сделаю всё, чтобы она передумала. Всё. Всеми способами. Я заставлю её влюбиться. Я буду рядом, буду добрым, буду нужным. Я буду тем, без кого она не сможет. Она не уйдёт. Она не сможет уйти. Я не позволю.

Она молчала.

Потом подняла на меня глаза. Тёмно-карие, почти чёрные в полумраке коридора. Посмотрела долго. Дольше, чем нужно, чтобы ответить «да». Как будто решала что-то внутри себя, о чём я не знал.

И сказала:

- Хочу.

Я стоял в ступоре. Не мог двинуться. Внутри у меня всё рухнуло и собралось заново - тело, мысли, дыхание. Хотелось прыгать. Кричать. Смеяться. Схватить её, поднять на руки, кружить по коридору. Хотелось делать всё то, что делают счастливые идиоты.

Но я не сделал. Я держался. Улыбнулся - сдержанно, как будто так и должно быть, - и сказал:

- Хорошо.

А внутри - скулило и царапало. От удовольствия. Оно изнутри царапало, как зверь, которого долго держали в клетке и наконец выпустили. Оно хотело кричать. Оно хотело рвать. Оно было так довольно, что причиняло боль.

Мы постояли ещё немного. Потом приехало такси - она вызвала, пока одевалась. Я услышал звук мотора под окнами.

- Мне пора, - сказала она.

Я шагнул к ней. Обнял - мягко, не сильно. Наклонился. Поцеловал в губы. Осторожно. Долго. Не отпускал, пока она сама не отстранилась.

- До скорой встречи, - сказал я. - Экики.

Она удивлённо моргнула.

- Экики?

- Ага, - сказал я.

Она улыбнулась - по-настоящему, открыто, как улыбалась в парке. Помахала рукой. Вышла за дверь.

Я закрыл её.

Постоял секунду. Потом прижался лбом к холодному дереву.

Улыбка не сходила с лица. Она была там, и я не мог её убрать. И взгляд - я знал, что взгляд у меня становится безумным, я чувствовал это по тому, как напрягаются мышцы вокруг глаз, как будто улыбка растягивает не только губы, но и всё лицо.

Экки моя. Моя. Моя.

Слово стучало в голове. Как метроном. Как пульс. Моя. Моя. Моя.

Эмоции переполнили. Так сильно, что я не знал, куда их девать. Тело не справлялось. Внутри было слишком много - слишком много радости, слишком много желания, слишком много её.

Я отстранился от двери. И ударился об неё головой.

Сильно. Со всей силы. Так, что в глазах потемнело на мгновение, и в затылке что-то отдалось глухим гулом.

Потом ещё раз.

И ещё раз.

Я бился головой об дверь, методично, как будто это была работа, которую нужно сделать. Один удар. Второй. Третий. Четвёртый. И на пятом почувствовал, как по лбу пошло тепло - тонкой струйкой, вниз, по переносице, к губам. Я остановился. Поднял руку. Прижал ладонь ко лбу. Посмотрел на пальцы.

Красное.

Я осел на пол. Спиной к двери, ногами вперёд. Прижал ладонь ко рту - не ко лбу. Ко рту. Как будто это могло что-то удержать.

Мне было до безумия радостно.

Настолько, что внутри щекотало органы.

Я сидел на холодном полу в коридоре, с кровью на лице, с улыбкой, которую не мог снять, и чувствовал, как внутри меня что-то царапает - медленно, сладко, до боли. Оно было довольно. Оно было сыто. Оно было, наконец, там, где хотело быть.

Она сказала «хочу».

Моя.

✮✮✮✮✮✮✮✮✮✮✮✮✮ ✮✮✮✮✮✮✮

Такси ехало медленно. Утро, пробки, светофоры через каждые двести метров. Я сидела на заднем сиденье, прижавшись виском к холодному стеклу, и смотрела, как за окном проплывают знакомые улицы - серые, мокрые, осенние. Я не думала ни о чём. Или думала обо всём сразу, но как-то вяло, без цепляния. Тело было приятно тяжёлое, как после долгого сна. Немного болели бёдра. И плечо, там, где он укусил.

Я провела пальцами по этому месту. Нащупала след. Улыбнулась - сама не заметила, как.

Я не думала о том, что произошло. Не потому, что не хотела, а потому, что не знала, как об этом думать. Это было хорошо. Это было правильно. Это было то, что случается. Я не жалела. Я вообще не помню, чтобы когда-нибудь так мало жалела о чём-то.

Дома меня ждал допрос.

Эрис стояла в дверях, скрестив руки на груди, с таким лицом, будто репетировала эту позу всю ночь. Едва я переступила порог, как посыпалось:

- Почему не отвечала? Почему не писала? Что вообще произошло? Вы...

- Мы встречаемся.

Я сказала это просто. Без подготовки. Без предисловий. Одна фраза - и она закрыла собой всё, что сестра собиралась спросить.

Эрис замерла.

- Что?

- Что слышала. Я и Саша. Теперь встречаемся.

Пауза.

- Ты серьёзно?

- Серьёзно.

- Ты... - Эрис смотрела на меня, прищурившись, как будто искала подвох. - Ты не шутишь?

- Не шучу.

И тогда Эрис взорвалась.

Она запрыгала на месте - на обеих ногах, по-детски, как в шесть лет, - и закричала:

- Я знала! Я знала! Я же говорила! Я говорила тебе!

- Тише, - сказала я, но улыбалась.

- Нет, ты вспомни! Вспомни, что я тебе говорила! Что если бы не я, ты бы и сейчас сидела одна! Ты бы вообще никогда...

- Эрис.

- ...никогда бы ни с кем не познакомилась, потому что ты вечно в своей комнате, вечно с угрюмым лицом, вечно...

- Эрис, - повторила я и потрепала её по голове. - Всё, хватит.

Эрис надулась, но было видно, что она довольна - так довольна, что готова лопнуть. Она ещё что-то говорила мне вслед, что-то про «я так и знала» и «ну наконец-то», но я уже не слушала. Я прошла к себе. Закрыла дверь.

Села на кровать. Обхватила колени руками.

И стала думать.

Всё-таки Эрис была права. Как всегда, права. Я не люблю это признавать, но сестра видит то, чего не вижу я сама. Я всегда была одна. Не то чтобы я этого хотела - просто так складывалось. Работа, дом, сестра. Никого близко. Никого, с кем можно было бы не считать часы до того, как останешься одна. Никого, кто бы меня ждал.

А теперь был Саша.

Саша, который снимал с меня сапоги. Саша, который готовил. Саша, который вчера кружил меня на мокром асфальте и смотрел на меня так, как никто никогда не смотрел. Саша, который спросил - прямо, без игр, - хочу ли я быть с ним. И я сказала «да». И это было правильно.

Значит, из нас что-то получится. Из таких, как мы, всегда что-то получается.

Я легла на спину. Уставилась в потолок. Потрогала плечо. След был ещё там - тонкий, чуть заметный, как будто кто-то оставил под кожей тёмное пятнышко. Я улыбнулась.

Мне было хорошо.

Мне было спокойно.