Глава 4

Чтобы понять, кем была Айрис в школе, нужно сперва понять, каким было её место в этой школе задолго до появления там Кейт.

К четырнадцати годам Айрис научилась быть удобной настолько мастерски, что окружающие принимали эту удобность за настоящий характер. Она была из тех девочек, вокруг которых компания образуется сама собой, без усилий, — просто потому что все хотят находиться рядом с человеком, чьё одобрение так много значит. Её мнение о чужой новой стрижке становилось приговором на неделю вперёд. Её место за столом в столовой всегда оставалось свободным, даже если она опаздывала на десять минут. Учителя ставили её в пример, родители одноклассников спрашивали про неё с симпатией, а сама она внутри чувствовала себя примерно как хорошо ухоженная витрина магазина — привлекательная снаружи, совершенно пустая внутри, если заглянуть за стекло.

Кейт появляется в классе в середине октября — тихая, в длинных рукавах даже в тёплые дни, садится за предпоследнюю парту у окна и первые две недели не поднимает руку ни на одном уроке, даже точно зная правильный ответ.

Айрис замечает её не сразу. Замечает в библиотеке, после уроков, — та сидит одна за дальним столом, обхватив себя руками, хотя в помещении вовсе не холодно, смотрит в раскрытую книгу, не переворачивая страниц уже минут десять. Айрис садится напротив без спроса, ставит рюкзак на соседний стул.

— Ты не читаешь. Просто держишь книгу, чтобы никто не подошёл и не заговорил.

Кейт вскидывает взгляд — сначала испуганно, потом настороженно, изучающе.

— А тебе какое дело до этого?

— Никакого особого дела. Мне скучно, а ты единственный человек в этой школе, кто не улыбается мне через силу при встрече. Это освежает после стольких лет одинаковых улыбок.

Кейт фыркает — почти против собственной воли, будто смех вырвался наружу раньше, чем она успела его удержать внутри.

Так начинается — не с драмы, не с признаний, а с того, что Айрис начинает садиться рядом за обедом, потом провожать до автобусной остановки, потом писать по вечерам без особой причины, просто «как дела, что делаешь». Кейт оттаивает медленно, но верно: сначала отвечает односложно, короткими фразами, потом уже сама пишет первой, потом присылает длинные сообщения в три часа ночи, потому что не может уснуть, а рядом больше некому написать.

Про рукав Айрис узнаёт случайно, в раздевалке после урока физкультуры, — Кейт торопливо стягивает его вниз, но на долю секунды опаздывает.

— Давно? — спрашивает Айрис тихо, без осуждения в голосе, просто фиксируя факт.

Кейт замирает на месте, как будто её поймали на чём-то запрещённом.

— Год почти. Не делаю больше. Правда.

— Я не спрашивала, делаешь ли ты это сейчас.

— Все спрашивают именно это в первую очередь.

Айрис садится рядом на скамейку, ближе, чем требуется для обычного разговора между едва знакомыми людьми.

— Я не буду спрашивать про это снова. Просто скажи мне, если станет тяжело опять. Мне, а не кому-то другому.

Кейт смотрит долго — с недоверием пополам с осторожной надеждой, тем самым взглядом, каким смотрят на человека, предложившего слишком много слишком быстро, ещё не успев заслужить доверие делом.

— Почему тебе вообще есть до этого дело?

Айрис не отвечает прямо. Пожимает плечами, будто сама не знает точного ответа — хотя знает, просто пока не готова произнести его даже себе: потому что впервые в жизни видит человека, настолько ясно нуждающегося именно в ней, а не в том глянцевом образе, который она годами демонстрирует всей остальной школе.

Следующие месяцы Айрис становится для Кейт почти воздухом. Не единственной подругой в формальном смысле — они по-прежнему сидят с разными компаниями на переменах, каждая в своей привычной орбите, — но той, кому Кейт пишет глубокой ночью, когда не может уснуть; кому первой рассказывает про психотерапевта, к которому мама теперь записывает её каждый вторник «после того случая»; кому доверяет то, что больше не доверяет никому вокруг, даже собственным родителям.

Айрис умеет слушать так, что кажется, будто ты — единственный человек на всём белом свете в этот конкретный момент времени. Это не притворство целиком: часть её действительно тянется к Кейт — к её тихой иронии, к манере подмечать смешное в самых серьёзных вещах, к тому, как та внимательно слушает даже пустяковые истории. Но есть в этом сближении и другое, чему сама Айрис пока не подбирает названия: ей нравится ощущение собственной незаменимости настолько сильно, что она начинает проверять его границы, будто исследуя новую способность.

— Ты сегодня какая-то отстранённая, — говорит Кейт на перемене, когда Айрис два дня подряд отвечала односложно без видимой причины.

— Просто устала.

— Я тебя чем-то расстроила?

— Нет.

— Точно?

— Кейт. Я уже сказала — нет.

Кейт замолкает, явно уязвлённая этим тоном, и весь оставшийся день ходит подавленная, дважды переспрашивая у общих знакомых, не говорила ли Айрис что-то плохое про неё за спиной. Айрис видит это со стороны, прекрасно зная истинную причину своей холодности — а причины никакой особой и не было, просто ей стало любопытно понаблюдать за реакцией. На завтра она снова становится тёплой, снова пишет первой, снова та самая Айрис, ради которой стоило переживать бессонную ночь. Кейт расцветает моментально, будто где-то щёлкнули выключателем.

Айрис это нравится больше, чем она готова признать даже себе самой поздним вечером. Не потому что специально хочет причинить боль — а потому что впервые в жизни чувствует себя настолько нужной кому-то, что способна управлять этим ощущением, как обычным бытовым выключателем на стене. Она не думает об этом как о жестокости в чистом виде. Думает об этом как об игре, в которой, кажется, обе стороны получают желаемое: Кейт — постоянное внимание, Айрис — регулярное подтверждение собственной значимости.

Поздно ночью, лёжа в темноте своей комнаты, Айрис иногда ловит себя на неудобной мысли: она делает с Кейт ровно то же самое, что мать годами делает с ней — то приближает без предупреждения, то отталкивает без объяснения, оставляя гадать, в чём именно провинность на этот раз. Мысль эта проскальзывает где-то на краю сознания и тонет почти сразу — признавать её слишком неудобно, слишком похоже на признание в том, что становишься человеком, которого сама больше всего ненавидишь в мире.

К весне их близость становится настолько плотной, что Кейт практически не проводит ни единого вечера без сообщения от Айрис. Другие возможные подруги, пытавшиеся раньше сблизиться с ней, постепенно отходят на второй план сами собой. Айрис ничего для этого специально не делает — просто Кейт, кажется, больше вообще никто особо не нужен рядом.

Именно тогда Айрис узнаёт о предстоящем переезде.

— Отца переводят по работе, — говорит она за обедом в столовой буднично, между делом, будто речь идёт о смене расписания уроков, а не о конце всего, что между ними успело сложиться. — В конце лета. Другой город, довольно далеко.

Кейт роняет вилку на поднос — металлический звук выделяется на фоне общего шума столовой.

— Насколько другой город?

— Далеко. Восемь часов на машине примерно, если без остановок.

— И... что теперь будет с нами?

— Не знаю точно, — Айрис пожимает плечами, глядя в свой поднос, а не в глаза собеседницы. — Наверное, будем как-то переписываться друг с другом.

Она произносит это до странности легко, совершенно не замечая, как звучит эта лёгкость для человека, для которого она успела стать единственной опорой за прошедшие восемь месяцев их дружбы.

Всё лето Айрис занята сборами, прощаниями с прежней компанией одноклассников, предвкушением новой школы в новом городе. Пишет Кейт реже — не специально, просто дела, просто устаёт от бытовой суеты, просто забывает ответить вовремя. Не позволяет себе заметить, что сообщения от Кейт становятся всё длиннее, тревожнее, всё больше похожи на крик о помощи, который та так и не научилась облекать в прямые, понятные слова.

В последнюю неделю перед переездом они не видятся вовсе — Айрис занята упаковкой коробок, прощальным семейным ужином с приехавшей роднёй. В день самого отъезда — короткое сообщение с телефона, набранное второпях, уже сидя в машине: «Ну вот и всё. Пиши, если что». Без звонка. Без личной встречи напоследок. Без того самого разговора, которого Кейт явно ждала все эти месяцы, — разговора, способного расставить точки над «и» и объяснить, что произошло на самом деле и что будет дальше между ними.

Машина трогается с места. Айрис смотрит в окно на удаляющийся знакомый двор, где на скамейке у чужого подъезда осталась сидеть фигура, которую она не решается обернуться и разглядеть как следует.

В новом городе первые недели уходят на прозаические вещи: незнакомые коридоры чужой школы, лица, которые нужно торопливо запоминать, чтобы не остаться в одиночестве за обедом. Заводятся новые люди — не такие важные, каким когда-то была Кейт, но вполне достаточные, чтобы заполнить будни. Айрис пишет всё реже, потом отвечает через день, потом уже не отвечает вовсе — не из жестокости, а из того особого равнодушия, с которым откладывают тяжёлый разговор на потом, зная где-то внутри, что «потом» имеет свойство никогда не наступать. А спустя несколько месяцев в их новой квартире появляются те самые коробки — до тошноты знакомый ей ритуал, только на этот раз вещи собирает мать. Разговор с Кейт, который Айрис так и не решилась начать, окончательно тонет в куда более близком крушении: мать уезжает так же тихо и без объяснений, как когда-то сама Айрис уехала из Линкольн-хай. Ей будет не до чужой боли ещё очень долго — своей хватает с избытком.