Глава 5. Срыв

Очереди снаружи не прекращались, сливаясь в один сплошной, оглушающий рёв, в котором уже нельзя было различить отдельные выстрелы. Солдаты «Федерации» вели плотный, методичный, выверенный шквальный огонь. Казалось, они хотели не просто нейтрализовать, а стереть всё живое с лица этой заброшенной территории. Аня и Вася стояли спина к спине, создавая живой, неразрывный круг обороны. Вася прикрывала фланг, её взгляд выхватывал любое движение в полумраке. Аня смотрела прямо перед собой, глаза полуприкрыты, ладони чуть приподняты, пальцы слегка подрагивали от невидимого глазу напряжения. Пули, долетая до них, замирали в сантиметре от тел, будто упираясь в невидимую, упругую плёнку, и затем тяжело падали под ноги, звеня о бетонный пол и образуя всё растущую кучку металла. Сквозь оглушительный грохот пробивался навязчивый металлический звон гильз и их собственное тяжёлое, хриплое дыхание будто сам воздух стонал от этой бессмысленной бойни.

Слева, в проёме, ведущем из кухни, бушевал Михалыч. Он бился с тремя бойцами, что попытались зайти в тыл. Это была уже не борьба, а призрачный танец тени и когтей, прерываемый низким рёвом и отвратительным хрустом ломающихся костей. Каждое его движение было подобно короткому, смертоносному, не оставляющему шансов разряду молнии. Он был живым барьером, и никто не смел пройти через него.

Сзади, с улицы, послышались новые выстрелы и приглушённые крики, Ваня и Олег вломились внутрь, заходя с другого фланга. Олег, двигаясь от укрытия к укрытию, короткими, точными очередями подавлял огневые точки. Ваня же шёл напролом. Он бежал сквозь шквальный огонь, как неудержимый таран. Пули отскакивали от его кожи, рикошетили с сухим, щелкающим звуком, оставляя лишь белые царапины на багровеющей коже. Но одна, выпущенная с близкой дистанции, пробила чуть глубже. Он лишь вздрогнул, на мгновение замедлив шаг, но не остановился. Тело, привыкшее к неуязвимости, сначала не распознало сигнал и лишь нарастающая, горячая и тупая боль в боку дала понять, что что-то пошло не так.

— АНЯ! — проревел он, вваливаясь в помещение и вставая рядом с сестрой, широко расставив ноги, как живой бастион.

Аня краем глаза, не отрывая взгляда от противника, скользнула по нему взглядом. И впервые за весь бой в её холодных, стальных глазах мелькнула трещина короткая, но яркая вспышка неуверенности, сменяющаяся леденящей догадкой.

Что-то... не так.

— Кажется, тактика «не убиваем» себя исчерпала, — сквозь зубы, с хриплым выдохом, процедил Олег, меняя магазин. Один из солдат, целившийся в Анну, с коротким, обрывающимся криком рухнул, хватаясь за простреленное колено.

— И ты там не оборачивайся, но, кажется, Михалыч в столовой немного... вышел за рамки инструктажа.

Из глубины здания донёсся глухой, кошмарный грохот: звук рвущихся тел и сломанного металла. Воздух потянуло густым, медным запахом свежей крови и смятой стали, запахом скотобойни.

— У меня патроны на исходе, — крикнул Олег, метнув пустой автомат и выдергивая из ножен длинный армейский нож. На лице злость, но без паники. Выражение, говорящее: «Ну что ж, переходим к плану «Б», а может, уже и «В»».

Вася стояла, прислонившись спиной к шершавой, холодной бетонной стене, впитывая в спину её ледяное спокойствие. Её взгляд, острый и калькулирующий, скользил по полю боя, впитывая каждый элемент хаоса. Её кулаки, обычно бывшие её главным аргументом против драки, были сжаты, но сейчас она ощущала их беспомощную тяжесть против этого стального шторма. Мысль пронеслась чётко и ясно, как удар колокола, заглушая грохот: Так больше нельзя. Надо менять правила.

Град из пуль прекратился так же внезапно, как и начался. Сухие щелчки затворов об пустые патронники, и всё. Тишина, густая и звенящая, в которую ворвался лишь тяжёлый, прерывистый гул в ушах.

Солдаты «Федерации», оставшиеся на ногах, начали рассредоточиваться. Их движения потеряли слаженность: кто-то пытался зайти во фланг, кто-то лихорадочно пытался втолкнуть в приёмник свежий магазин, кто-то, осознав бесполезность оружия, переходил на холодное. Но темп был безвозвратно потерян. Инициатива ускользнула.

И Вася, стоявшая у стены, поняла кожей, костями, каждым нервом: это её момент. Она сделала шаг вперёд. Потом второй, уже твёрже.

Она вышла на открытую площадку перед зданием, залитую лунным светом и усеянную гильзами. Ветер трепал полы её рубашки. В руках у неё не было ничего. Совсем ничего.

На её лице застыло ровное, почти отстранённое выражение. Не вызов и не злоба. Лишь спокойное осознание неизбежного. Один из солдат, коротко остриженный, с перекошенной от адреналина ухмылкой, вышел навстречу.

— О, здарово, девочка-богатырша из парка, — бросил он, подмигнув своим. Он подал едва заметный сигнал рукой. К нему присоединились ещё трое. Четверо против одной. Они шли уверенной, отработанной походкой, как на учебном полигоне. Вася медленно выдохнула. Она раскрыла пальцы, давая крови снова побежать по онемевшим рукам. Тени от их фонарей легли на землю, словно перекрестья прицелов.

—Ну давайте, мальчики, — её голос прозвучал тихо, но отчётливо, без тени бравады.

Жаль, эти четверо не знали. Не знали, что в детстве, после одного переломного случая, Вася пришла в секцию самбо. Серьёзно и по-настоящему. На первом же занятии тренер, одним взглядом оценив её крепкую, ширококостную фигуру, сказал: «С детьми ты не будешь спарринговать. Только со взрослыми мужчинами».

В спаррингах её ставили против опытных бойцов, у которых на полках пылились медали. Потому что если бы поставили против сверстников, их бы выносили в скорой с серьёзными травмами. Вася знала, как правильно использовать кулаки. Она знала, как ломать ключицу одним точным движением. Она знала, как отправить человека в отключку быстро и эффективно. Но у неё был принцип. Железный и нерушимый. Бить можно. Калечить только в крайнем случае. Убивать нельзя.

Она шла по бетону к ним, и каждый её шаг отмерял отсчёт до неизбежного. Четверо окружили её, пытаясь взять в кольцо. Первый, самый самоуверенный, пошёл в атаку с широким, размашистым замахом. Вася уклонилась с минимальным движением, словно её тело было водой, вложилась всем плечом в корпус, и он полетел на землю, с грохотом выбив из лёгких воздух о бетонную плиту. Второй, видя это, полез с ножом, что стало его роковой ошибкой. Вася поймала его руку на взмахе, резко вывернула запястье, одновременно вставив колено ему в бок, ломая хватку, но щадя кость. Он захрипел от боли и шока, отшатнулся, роняя оружие. Третий попытался атаковать сзади. Вася сделала короткий шаг в сторону, ловкий разворот и точный, хлёсткий удар ногой в бедро. Мышца отключилась мгновенно. Он рухнул с коротким стоном. Четвёртый замер. Он смотрел на неё широко раскрытыми глазами. Уже не как солдат на выполнение приказа, а как человек, столкнувшийся с чем-то необъяснимым и пугающим. Вася остановилась. Её грудь равномерно поднималась и опускалась.

— Уходи, — просто сказала она, без угрозы, почти с усталым снисхождением.

Он развернулся и ушёл, даже не оглянувшись.

— А ты, я смотрю, не шутила, — выдохнул Ваня, пытаясь выдавить на лицо свою обычную ухмылку, но получилась лишь гримаса боли.

Он пошатывался чуть сильнее, чем хотел бы это показать, но адреналин ещё гнал кровь по венам, притупляя ощущения.

— Пистолеты тебе и правда ни к чему. Эти четверо, кажется, даже не поняли, что с ними вообще произошло.

Солдаты «Федерации», оставшиеся в строю, подхватили раненых, помогли друг другу подняться и начали быстро, почти бегом, отступать к своим машинам. Без оглядки. Без лишних слов. Гнаться за ними никто не стал. На опустевшей площадке остались только они израненные, уставшие, но живые. И тишина, в которой теперь звенело не от выстрелов, а от наступившего хрупкого затишья.

— Аня, Михалыч в здании. Я проверю его, — сказал Олег, но Аня уже была в пути, её силуэт растворялся в тёмном проёме двери.

Она вошла в столовую первой и замерла.

Воздух внутри был густым и сладковато-прогорклым. Там не было агентов «Федерации». В смысле, целых. Были фрагменты. Кровавые мазки на стенах, тёмные брызги на потолке. И в центре этого ада стоял Михалыч. Вернее, то, во что он превратился. Огромный чёрный медведь, шерсть взъерошена, пасть распахнута в беззвучном рыке, из которой капала слюна, смешанная с пеной и кровью. Его грудная клетка тяжело ходила ходуном. А в углу, под раковиной, сжимаясь в комок, сидел Пётр. Его тело сотрясали конвульсии, а от него во все стороны растекалась лужа кислоты. Бетонный пол под ней шипел, пузырился и плавился, испуская едкий жёлтый дым. Стены трескались с сухим, кошмарным хрустом. В воздухе висел тяжёлый коктейль из запахов свежей крови, разорванной плоти и едкой химии.

Снаружи Вася повернулась к Ване и наконец заметила. Кровь. На его боку тёмное, густое, быстро растущее пятно, рваная ткань куртки.

— Ты разве не пуленепробиваемый? — её голос прозвучал тихо. Не обвиняюще, просто как констатация странного факта.

Ваня опустил глаза на свою рану, как бы впервые видя её. Моргнул. Пошатнулся, и его намертво заклинившая улыбка наконец сползла с лица.

— Я не почувствовал, — прошептал он. — На адреналине. Я думал, всё как всегда.

Олег, бросив взгляд в сторону столовой, резко подскочил к нему.

— Всё, Вань, ложись. Хватит геройствовать. Это не царапина, — его голос был сдавленным, но твёрдым.

Ваня попытался что-то сказать, пошутить, но из горла вырвался лишь хрип. Он медленно, почти плавно опустился на колени, а затем на бок. Сквозь стиснутые зубы вырвался резкий, свистящий вдох. Боль, наконец, догнала его. Поздно, но обрушилась всей своей тяжестью.

— Всё не так, как раньше, — выдавил он, и в этих словах был не страх, а горькое прозрение. Адреналин больше не был щитом, обнажив хрупкую человеческую суть внутри.

А в здании, за тонкой бетонной стеной, кислота продолжала пожирать пол. Аня стояла, застыв, между гигантским медведем и бушующей лужой кислоты. И в этот миг она с леденящей ясностью поняла, что не знает, кто из них представляет большую опасность в данный момент.

Олег остался с Ваней, уже лихорадочно роясь в аптечке. Ваня лежал на боку, зубы стиснуты, дыхание рваное и хриплое.

— Держись, брат, — бормотал Олег, надавливая на рану сложенным бинтом. — Сейчас не время умирать. Твоя сестра мне мозги расплавит, если ты у меня на руках окочуришься, — он попытался криво улыбнуться, но получилось жутковато.

Вася же уже летела внутрь. Она пересекла площадку как выпущенная из лука стрела и влетела в здание, её ботинки скользнули по расплавленному краю кислотной лужи.

— Аня, там... ох. ёб.. — выдохнула она, охватив взглядом всю картину ада: залитый кислотой и кровью пол, едкий пар, гигантского медведя у стены и трясущегося Петра в расплавленном углу.

Но Аня не обернулась. Её голос донёсся до Васи тихий, ровный, почти без движения губ, будто исходящий из самой пустоты:

— Сейчас молчи. Просто слушай меня и делай, что я скажу.

Она стояла словно на тонком льду между зверем, который мог разорвать её в клочья, и человеком, который своим страхом растворял мир вокруг.

— Ты сейчас очень резко бежишь. И пытаешься удержать Михалыча. Поняла? Удержать. Не бороться. Прям как в амбаре.

Она сделала осторожный шаг в сторону Петра. Тот дрожал, а под ним пол уже пузырился и чернел, превращаясь в ядовитую кашу.

— Я подойду к нему, когда ты отвлечёшь зверя. Мне нужно время. Он не видит меня, он только чувствует угрозу.

Вася кивнула. Один раз. Чётко. Без лишних слов. Она сделала глубокий вдох, сделала резкий шаг вбок, оценила расстояние. Рывок. Она метнулась к медведю не как боец, а как стихия. Не с ударом, а с захватом. Плечом под мощную шею, ногой под опорный сустав. Не чтобы побороть. Чтобы зацепить. Притормозить. Удержать на месте. Михалыч взревел. Громко, дико, от этого рёва задрожали стены. Его когти, длинные и острые, как кинжалы, прошлись по бетону, оставляя глубокие борозды, одна лапа едва не задела голову Васи, но она держалась, вцепившись в него с силой, которой медведь явно не ожидал. Это была сила против силы, но не враждебная. Словно она удерживала не чудовище, а брата, который в ярости забыл, кто он.

Аня, видя это, подошла к зверю медленно, каждое её движение было частью тишины. Она подошла вплотную, не боясь когтей, и положила ладони ему на горячий, вздыбленный мех между ушей. Закрыла глаза.

И тут же её сознание накрыла волна воспоминаний. Совсем чужих.

Пыль. Горячая, едкая. Песок на зубах. Гулкий крик, нечеловеческий, перекрывающий вой сирены. Война. Не здесь. Не сейчас. Давно. Радиация в воздухе — она почти осязаема, как металлическая пыль на языке. Кто-то орёт в рацию, голос срывается: «Отходим! Назад!» А где-то рядом, совсем рядом, чей-то молодой, полный ужаса голос кричит: «Не оставляйте меня! Не оставляйте!»

— СЮДА! СЮДА!

Вспышка. Не огня — адского белого света, выжигающего сетчатку. Земля под ногами вздымается, затем обрушивается, и его бросает на острые обломки. В ушах — не звон, а сплошной вой, в котором тонет собственный голос. В глазах — не пыль, а пепел, смешанный с чем-то тёмным и липким. Он — Михалыч, ему двадцать пять, и весь мир свелся к ломящемуся от боли телу в разорванной броне и приказу в рации: «Держать позицию!» Слева грохот, справа крик, который обрывается, едва начавшись. Он ползёт, не чувствуя ног, потому что должен.

— Киря, держись! — его собственный голос такой хриплый, чужой. Он у завала. Руки, не чувствуя боли, впиваются в бетон, в острые края плит, в скользкую арматуру. Кожа рвётся, кровь смешивается с пылью, но это не имеет значения. Под грудой обломков лежит его напарник. Лицо Кирилла, бледное, в серой цементной пыли. Глаза широко открыты, но видят уже что-то другое. Губы шевелятся, выдавливая звук, едва слышный под грохотом:

— Бросили... Они нас бросили, Серёг... Никто не придёт.

Пауза. Рация молчит. Воздух выцвел до цвета пепла. Никто не идёт на помощь. Он застывает, и в его глазах, всегда таких твёрдых, проступает детский, животный ужас. Бессилие. Оно тяжелее любой плиты. Он не может. Он не успевает. Он один. И тогда из его груди вырывается звук, которого он никогда не слышал от себя низкий, гортанный, почти звериный рёв. Руки, уже не совсем руки, снова впиваются в камень.

«Если бы я тогда... Если бы я был не человеком... Если бы я был сильнее...»

Внутри что-то ломается не кость, не хрящ, а та самая, последняя перегородка, что отделяла его от тьмы. Сергей на коленях. Глаза пусты, по щекам, измазанным в грязи и крови, текут слёзы. Руки изуродованы. Под ногтями хрустит крошка бетона и кусочки его собственной плоти. Он пытался. Он рыл. Он не успел. Перед ним лежит холодная, безразличная гора обломков. А под ней покоится его друг. Его брат. Тот, кого он не смог спасти.

— Я не спас его... — шепчет Михалыч, и его голос словно тонкая, надтреснутая нить. Он повторяет слова друга, как проклятие. — Они бросили нас... А я... я не смог...

Он рычит, сжимая челюсти так, что кажется, они вот-вот треснут. Грудь, уже медвежья, вздымается в судорожных спазмах. Лапы, могучие и беспомощные, дрожат. Внутри тот самый зверь, которого тогда, в тот роковой миг, ещё не было.

И появляется Аня. Она не кричит, не трясёт его за плечи. Она просто опускается на корточки рядом, в эту лужу расплавленного бетона и прошлого.

— Серёжа.

Он не поворачивается. Просто шепчет в пол, в самого себя:

— Я... не спас его.

— Я знаю, — её голос тих, как шёпот в пустоте. Она кладёт ладонь ему на плечо, на вздрагивающую от рыданий мышцу. Не давит. Она просто здесь для него. — Но сейчас, здесь, в реальности, под завалом можем оказаться мы.

Она смотрит не на него, а в ту же точку в прошлом, куда уставился он.

— Я. Вася. Ванька. Пётр. Олег. Мы можем стать теми, кого не успеют вытащить. — Она поворачивает голову, её взгляд становится острым, как лезвие. — Ты больше не там. Ты не в той яме. Ты снаружи. Слышишь? Снаружи.

Медведь внутри замирает. Зверь, ведомый лишь болью, прислушивается.

— Сейчас ты можешь спасти. Нас. Себя. — Она делает паузу, вкладывая в слова всю тяжесть правды. — Хватит жить в том завале. — Она заглядывает ему в глаза, в эту бездну горя и вины. — Сделай шаг назад. Вернись. Мы ждём.

Аня открывает глаза. Медведь больше не рычит. Он просто дышит. Тяжело. Глубоко. Словно впервые наполняя лёгкие воздухом, а не пеплом. Лапы дрожат, но уже не от ярости. Плечи, могучие бугры мышц, начинают опускаться, тяжелея. Вася, всё ещё держащая его, чувствует, как напряжение уходит, сменяясь глухой, всепоглощающей усталостью. Он возвращается.

— Ты жив, — шепчет Аня, и это не вопрос, а констатация, приговор и освобождение. — Ты больше не там. Ты здесь. С нами. Хватит.

Медленно, под мерный гул её голоса, под удерживающие, но не сковывающие руки Васи, зверь отступает. Под её хваткой шерсть искажается, уступая место горячей, потной коже. Михалыч снова он. Голый, измождённый, дрожащий мелкой дрожью, как в лихорадке.

Он опускается на колени. Плечи падают, будто с них сняли неподъёмный груз. Тишина, наступившая после бури, оглушительна. Аня смотрит на него, её взгляд мягкий, но без жалости. Она кивает не ему, а в сторону угла, где, свернувшись калачиком, всё ещё лежит Пётр, окружённый шипящим ореолом своей тоски.

— Прости, — говорит она, и в этом слове нет просьбы о прощении, а лишь констатация факта. — Но нам надо уходить. Сейчас.

Она разворачивается и медленно, но не колеблясь, идет к нему. Пол под ним не просто дымится он шипит и пузырится, словно живой, а лужа кислоты медленно, но неумолимо ползёт к трещинам, разъедая всё на своём пути. Пётр сжат в тугой клубок, его плечи судорожно вздрагивают в такт прерывистому дыханию.

— Пётр.

Голос Ани нежный и уверенный, как руки опытного хирурга. Как у матери, которая уже прошла через все стадии гнева и теперь просто хочет, чтобы её ребёнку не было больно.

— Всё закончилось. Тебе никто не навредит. Мы с тобой. — Она делает маленькую, но важную паузу. — Ты не один. Больше не один.

В этот момент в столовую, нарушая хрупкую тишину, влетает Олег. Он вбегает на полном ходу, чуть не поскользнувшись на окровавленном полу, его лицо искажено смесью решимости и страха.

— Ребят, Ваньке совсем хреново! Надо уходить. Прямо сейчас! Терять времени больше нельзя!

Его взгляд, быстрый и опытный, скользит по комнате, считывая картину ада: шипящую кислоту, обугленные стены, останки, разбросанные в радиусе действия медвежьей ярости. Он видит Михалыча на коленях, голого, дрожащего, покрытого потом, пылью и кровью.

Олег лишь на долю секунды замирает, а затем его мозг переключается на приоритеты.

— Михалыч, прикройся, а, старик? — его голос хриплый, но в нём нет насмешки, только усталая практичность. Он срывает с себя куртку и набрасывает её на плечи Сергея. — Без обид, брат, но тут и так достаточно жутких зрелищ.

И в этот момент Кислотный впервые поднимает голову. Капюшон слегка сползает, открывая мутные, полные неизжитого ужаса, но... видящие глаза. Впервые за долгое время действительно видящие не внутренних демонов, а внешний мир.

Аня, не отводя от Петра взгляда, медленно протягивает ему руку. Ладонь открыта, безоружна.

— Пойдём, — говорит она, и в этом слове — не приказ, не просьба, а констатация неизбежного. — Время выбирать. Прямо сейчас.