Глава 3. Михалыч

Вася стояла у мойки, пальцы скользили по прохладной эмали сковороды под струёй тёплой, почти успокаивающей воды. Серая, пройдя по полу тенями, лениво потерлась о её голень и растворилась в дверном проёме. Мир на мгновение застыл в тихом, сонном спокойствии, пока его не разорвал крик.

Дикий. Надрывный. Почти нечеловеческий, вырвавшийся из самой глотки зверя. Из амбара. Вася не думала, тело среагировало быстрее сознания. Она буквально вылетела через распахнутое окно на веранде, босые ступни шлёпнули по прохладным доскам, соскользнула по ступенькам и побежала по мокрой от росы траве. Трава была холодной и цепкой. Дверь амбара, тёмная и подслеповатая, была приоткрыта, из щели лизал мрак.Навстречу, задевая её за ноги, выскочил Чёрный кот: шерсть дыбом, хвост толстой трубой, глаза, словно два испуганных жёлтых пятака. Он прошмыгнул под её ногами, метнулся к дому и исчез в кустах смородины. Вася с силой распахнула скрипучую дверь, и тяжёлый воздух ударил ей в лицо.

Внутри пахло старой древесиной, ржавым железом и... густым, терпким запахом дикого зверя, смешанным с потом и страхом. В скудном свете, пробивавшемся через запылённое окно, на полу, на старом, протёртом матрасе, ворочался Михалыч. Он не кричал, он рвал горло, хрипел, рычал, будто его живьём сдирали с костей. Его руки то распухали, превращаясь в мохнатые лапы с когтями, похожими на изогнутые кинжалы, то с хрустом и чавкающим звуком возвращались в человеческий вид. Мышцы вздувались, как накачанные насосом, и снова опадали. Пальцы ломались с отвратительным хрустом и срастались за секунды.

Вася оцепенела на пороге.Это был не страх, а чистый, животный ступор. Она знала, что делать в зале под штангой. На улице, когда на тебя летит пьяный оборванец. В любой драке. Но здесь не было никаких инструкции. Только первобытный ужас.

— Не стой! — прорезал воздух крик Ивана. Он тоже прибежал — босиком, в одних штанах, грудь вздымалась. Глаза горели не паникой, а яростной решимостью. — Держи его! Не дай полностью перейти! Он нам тут всё разнесёт в щепки!

Вася моргнула, словно вынырнув из ледяной воды. Вернулась в тело. Глубоко, с шумом вдохнула воздух, пахнущий болью. И шагнула вглубь амбара, в этот кромешный ад.— Сергей Николаевич! — выкрикнул Ваня, впервые называя его по имени и отчеству. Голос его хрипел от напряжения, но держался, как стальной трос. — Проснись, старый ты медведь... Держись!

— Киря... — только и смог выдохнуть Михалыч, не открывая глаз, словно отчаянно цепляясь за это имя, как за спасательный круг.

Он извивался, будто его тело само не знало, какой формы ему быть человека или зверя. Вася бросилась, схватила его за бьющиеся ноги, уперлась коленями, прижав их к полу. Её собственное дыхание сбилось, на лбу выступила испарина. Иван сверху, навалившись всем весом, удерживал руки, но Михалыч рвался с силой ломовой лошади, и доски под ним стонали. В один момент он вывернулся наполовину, и Вася кожей почувствовала, что он сейчас сорвётся, и тогда его уже не остановить.

Не думая, почти на инстинкте, она подняла руку и отвесила ему звонкую, тяжёлую пощёчину. Звук шлепка был громким, почти костяным. Голова Михалыча резко дёрнулась. И на глазах у Васи стала меняться: щека обрастала грубой шерстью, челюсть выдвигалась, обнажая клыки, налитые кровью глаза сузились в звериные щёлки. Он рявкнул прямо в лицо Василисе, низкий, гортанный рёв сотряс стены амбара, с которых посыпалась пыль. И почти укусил, зубы щёлкнули в сантиметре от её горла, пахнуло горячим мясом и яростью.

Вася не отпрянула. Не моргнув, она впилась взглядом в эти помутневшие звериные глаза. И он вдруг открыл свои. По-настоящему. Тёмные. Уставшие до самого дна. Человеческие. На долгом, прерывистом вдохе зверь схлопнулся мгновенно, будто его и не было. Перед ними на матрасе, мокрый от поста, снова лежал Сергей Николаевич. Он тяжело, с присвистом дышал, уставившись в закопчённые балки потолка. Потом его взгляд медленно нашёл глаза Василисы.

— Спасибо, — прохрипел он, и в этом хрипе была вся его измотанная душа.Вася тяжело дышала, опустившись прямо на земляной пол у входа в амбар. Она сидела, пыльная, потная, в чужой рубашке, с колотящимся сердцем и сбитым дыханием, в наступившей оглушительной тишине, нарушаемой лишь тяжёлым храпом Михалыча. Она держала зверя. Не словами. Не уговорами. Силой своего тела и воли.

Внутри Ваня, сам бледный и взволнованный, уже помогал Михалычу подняться. Тот шатался, как после долгого запоя, волосы были взъерошены, глаза налились кровью, а руки мелко дрожали.

— Я никого не укусил? — спросил он тихо, и его голос, хриплый и надтреснутый, звучал почти по-детски беззащитно.

— Не, всё нормально, — махнул рукой Ваня, с силой выдыхая, будто только сейчас позволил себе облегчённо вздохнуть. — Тем более меня кусать — сам знаешь. Не прокусишь. Кожа как у броневика.

Он обернулся к Василисе, его взгляд, обычно легкомысленный, сейчас был серьёзным и уважительным.

— Василиса, — его голос прозвучал тише, он протянул ей открытую ладонь. — Ты молодец. Хорошо его вытащила. На грани. Вася приняла его ладонь, её собственные пальцы дрожали от перенапряжения, и он легко поднял её. Она встала, отряхнула запылённые колени. Молча кивнула, сгоняя с лица мокрую прядь волос. В её глазах читалась не гордость, а глубокая, костная усталость та, что приходит после настоящей битвы. Она не совершала подвиг, она делала то, что было необходимо.

— Но это было глупо, — прозвучал ровный, холодный голос, словно лезвие, разрезающее тяжёлый воздух.

Анна стояла в проёме двери амбара, очерченная на фоне утреннего света строгим силуэтом. Видимо, наблюдала уже какое-то время, впитав в себя всю картину. У её ног, вытянувшись в струнку, пряталась Серая кошка, её уши были прижаты, а зрачки расширены, будто она на инстинктивном уровне понимала, что опасность ещё не миновала.

Аня бесшумно подошла к Михалычу, всё ещё сидящему на корточках. Она присела перед ним, не брезгуя грязным полом, и положила прохладную ладонь ему на щёку, покрытую испариной и щетиной. Он вздрогнул от неожиданного прикосновения, но не отстранился, позволив ей это.

Анна закрыла глаза. На мгновение в амбаре воцарилась абсолютная тишина, нарушаемая лишь их тяжёлым дыханием. Казалось, даже пыль в луче света замерла.— Так лучше? — её шёпот был едва слышен.

Пауза повисла тяжёлым грузом.— Опять тот сон?

Михалыч выдохнул. Глухо, сдавленно, будто выдавливая из себя воздух. Кивнул, не в силах вымолвить слово.— Тот, — его голос был хриплым и надтреснутым. — Только теперь... теперь я не просто опоздал... — он сглотнул, глядя в пустоту перед собой. — В этот раз я был медведем. И от этого было ещё хуже.

***

В тот день они больше не говорили о медведе в комнате. Невысказанное повисло в воздухе тяжёлым, но принятым грузом. Каждый занялся своим: кто аккуратно складывал поленницу у стены, кто вышел насыпать корм котам, кто просто сидел в тишине, глядя в одну точку. Вечером, когда закат сменился глубокими синими сумерками, они собрались на прохладной веранде, чтобы обсудить завтрашний план.

Туда обычным рейсом. Паспорта, электронные билеты, багаж минимальный. Все как тихие, ничем не примечательные туристы. Обратно частный самолёт. Ну, как самолёт... «кукурузник». Двухместная кабина, два потрёпанных ремня, двигатель, который, кажется, молится всем святым перед каждым взлётом. Друг Ани, бывший пилот, теперь жил «вне зоны доступа». У него имелся старый, видавший виды Ан-2 и чёткое понятие, как обойти радары.

— Если Кислотный согласится, — сказала Аня, её голос был чёток в вечерней тишине, — «Аэрофлот» его точно не посадит в самолёт. На борту живое химическое оружие... отказ без разговоров.

Все молча кивнули. Даже обычно болтливый Ваня. Позже, когда Ваня и Михалыч разошлись по своим углам, Анна снова осталась в гостиной. Как и прошлой ночью.Она сидела на подоконнике, в полумраке, с сигаретой в тонких пальцах. Окно было распахнуто настежь, ночной воздух струился внутрь, пахнущий остывшей землёй и влажной травой. Серая устроилась рядом с ней, её шерсть сливалась с сумраком. Сложилось ощущение, что это уже вошло у них в ритуал. Вася вышла из душа, закутанная в пар. В доме, к её удивлению, был душ. Не фонтан комфорта, но тёплая вода имелась. На ней простая футболка и спортивные штаны, волосы были мокрыми, тяжёлыми прядями. Она сняла с головы полотенце, встряхнула его, и в воздухе на мгновение запахло влажным хлопком и чистотой, потом повесила на спинку стула.

— А ты ей явно нравишься, — сказала она, глядя на кошку, но обращаясь к Анне. Голос её звучал приглушённо в тихой комнате.

Анна не обернулась. Затянулась, и кончик сигареты на мгновение осветил её профиль оранжевым светом. Медленно выдохнула струйку дыма в ночь, где она тут же растворилась.— Она не любит шум. А я не из тех, кто много говорит, — ответила Анна, и это прозвучало как самое простое и логичное объяснение во Вселенной.

Анна докурила почти до фильтра, затем аккуратно затушила о дно жестяной банки из-под маслин, что стояла на подоконнике в роли импровизированной пепельницы. Серая мягко ткнулась мордой в её локоть, проверяя всё ли в порядке, всё ли спокойно. Вася подошла ближе, облокотившись плечом о дверной косяк. Свет в комнате был приглушённый, единственная лампа под абажуром отбрасывала мягкие тени. Из кухни доносился слабый, травяной запах мяты. Кто-то заваривал чай.

— Ты вообще спишь? — спросила Вася без какого-либо нажима, просто констатируя факт.

— Когда не думаю, — ответила Анна, глядя в тёмный прямоугольник окна.Пауза растянулась, наполненная ночными звуками: стрекотом сверчков за окном и тихим посапыванием кошки.

— А я думаю часто.

Серая, словно почувствовав сдвиг в настроении, перебралась с подоконника на её колени, свернулась там тёплым, пульсирующим мурлыканьем клубком. Анна машинально, почти бессознательно, провела ладонью по её спине, и шерсть мягко поддалась под её пальцами.

— И про что ты думаешь сейчас? — спросила Вася, её взгляд тоже утонул в ночи за окном, но всё её внимание было приковано к хрупкому, недвижному силуэту на подоконнике.

— Про то, что завтра мы пойдём к человеку, у которого внутри вместо совести кипит кислота. И не факт, что он примет нас с распростёртыми объятьями. — Голос Анны был ровным, но в нём слышался отзвук тяжести, которую она несла одна.

Вася кивнула, приняв этот груз как данность. Она опустилась на пол рядом, прислонилась спиной к прохладной стене, подтянув колени. Пар от её высыхающих волос поднимался в прохладном ночном воздухе.

— И всё равно идёшь.

— Потому что хуже, если его найдём не мы. — В этой фразе не было героизма, только холодный, безжалостный расчёт.

Тишина снова опустилась на комнату, на этот раз более глубокая, наполненная пониманием. Снаружи неумолчно стрекотал сверчок. Где-то дальше во дворе шуршал в листве Чёрный кот, выслеживая добычу в темноте.— Я тоже не сплю, когда думаю, — тихо призналась Вася, глядя на свои руки. — Но скорее чаще о прошлом, чем о будущем. Как будто если не пересмотришь, то оно может повториться. И вцепится в глотку. Опять...

Анна молча посмотрела на неё. Без жалости. Без попытки «помочь» пустыми словами. Просто словно приняла к сведению.— Ты всегда такая? — вдруг спросила Вася. Голос был не резкий, но... неудобный, прямой. В нём чувствовалось не осуждение, а искреннее, почти уважительное любопытство. Анна не сразу ответила. Продолжала механически гладить Серую, будто черпая в этом однообразном движении силы. Потом чуть повернула голову, не глядя прямо, её профиль был острым на фоне ночного окна:

— Какая?

Она знала. Но хотела, чтобы Вася нашла свои слова, облекла в форму их молчаливое противостояние.— Холодная? — вырвалось у Васи, но прозвучало это не как обвинение, а скорее как неуверенная попытка определить нечто неосязаемое. Анна чуть дрогнула уголком губ. Усмешка была беззвучной и безрадостной. — Ну, это не совсем то, что я имела в виду... — добавила Вася, почти сразу, спотыкаясь о собственные мысли, — просто... ты всегда всё держишь в себе. Смотришь, как будто не отсюда. Даже когда рядом.Анна сделала движение, будто затушила вторую сигарету, хотя не прикуривала новой. Пустой, нервный жест.

— Если я не буду держать... всё разлетится. Иван сломается, Михалыч не проснётся, ты уйдёшь. — Она сказала это тихо, без намёка на жалость к себе. Просто как аксиому, проверенную горьким опытом. — Так уже было. Просто ты не в курсе.

— Ну... Ты плохо меня знаешь, — фыркнула Вася. В её голосе проступила не злость, а усталость от чужих ожиданий и готовых шаблонов.

Анна не ответила сразу. Её пальцы замерли на спине кошки.— Вы всегда уходите, — прозвучало наконец, и в этих трёх словах был сконцентрирован целый мир боли и потерь.

Пауза повисла, тяжёлая и звонкая, как лёд.— Мне даже не нужно читать твои мысли, чтобы это знать.

Её голос был почти шёпотом, но каждое слово било точно в цель, обнажая тот фундаментальный страх одиночества, что жил в них обеих, просто проявлялся по-разному.

Она отвернулась к окну, к чёрному прямоугольнику ночи. Словно разговор окончен. Словно невидимая стена из брони и стекла выросла между ними снова, выше прежней. Но Вася не отступила. Она подошла ближе. Медленно. Без звука, ступая босыми ногами по прохладному полу. Она взяла её руку. Её ладонь была холодной и неподвижной, как утренний металл на перилах. И приложила её к своей щеке. К горячей, живой коже. Точно так же, как Аня утром успокаивала Михалыча, касанием возвращая его к человеческому.

— Так посмотри.

Анна не двигалась. Застыла, как изваяние. Только кончики её пальцев на щеке Васи дрогнули, будто получив крошечный электрический разряд. И на секунду, всего на одну хрупкую секунду, с ней не было ни мыслей, ни защиты, ни маски. Ничего, кроме тишины. Только две чужие, одинокие тишины, нашедшие друг друга в темноте и соприкоснувшиеся кожей.

***

Утром дом ожил в предрассветной мгле, без лишних слов, без суеты. Только скрип старых половиц, тихий плеск воды на кухне, решительный шелест молний на рюкзаках. Вася проснулась ещё до будильника, от внутреннего толчка. Серая свернулась тёплым комом у её ног. Чёрный уже сидел на своём посту у окна и следил, как ночь отступает, уступая место пепельному свету. На кухне пахло поджаренным хлебом и густым, терпким чаем. Михалыч, с каменным лицом, собирал свой рюкзак: тушёнка, заточенный нож, потрёпанная карта, разложенная по отсекам аптечка. Он двигался чётко, экономно, как человек, который уже много раз уходил в неизвестность и чудом возвращался.

Ваня рыскал по прихожей, перебирая куртки.— Каждый раз одно и то же. Фонарик был. Куда он делся?

Нашёл, конечно, в кармане своей же куртки, и фыркнул, довольный.Аня стояла перед маркерной доской. Маршрут был прорисован цветными линиями, время вылета и встреч отмечено цифрами. Её голос, лишённый эмоций, резал воздух чёткими инструкциями:— Вылет в 9:25. Терминал В. Заходим как туристы. Без оружия. Документы левые, но надёжные. Тагил посадка, такси, точка входа через юго-западный сектор. Контакт ориентировочно в течение первых суток. Если на контакт не идет, то уходим. Без самодеятельности.

— Коты с нами? — спросила Вася, туго завязывая волосы в низкий хвост.

— Нет. — Аня даже не повернулась, продолжая вносить пометки в планшет. — Я договорилась с соседкой. Она покормит, поменяет воду. У неё список. Всё под контролем.Вася кивнула. На секунду её взгляд задержался на спине Анны, затем она подошла к подоконнику и провела пальцем по шее Серой, которая сладко потягивалась в солнечном пятне.

— Ведите себя прилично.

Серая зажмурилась от удовольствия, будто и впрямь всё поняла. Через сорок минут они уже сидели в «Буханке». Практичные кофты на молнии, затемнённые очки, стандартные туристические рюкзаки. Наушники: у кого в ушах, у кого просто для видимости. Чёрный остался на подоконнике, как часовой, провожающий их неподвижным взглядом. Серая свернулась тёплым клубком посреди одеяла на кровати в комнате Ани.До вылета оставалось меньше двух часов. А дальше: Тагил, Кислотный и всё то, что пойдёт не по плану. Всегда ведь что-то идёт не так.