Глава 8

Дорогие читатели! Данное произведение является художественным романом в жанре психологической драмы и содержит тяжелые, эмоционально насыщенные и триггерные темы. Автор не пропагандирует, не романтизирует и не оправдывает насилие, алкоголизм, буллинг от сверстников, и суицид. Описанные события призваны показать разрушительное влияние травм на психику человека и путь к исцелению через заботу, любовь и поиски в безопасности.
Берегите себя. Вы ценны, и ваша боль имеет значение.

----------

Марк

Утро началось дерьмово.

На улице стоял такой собачий холод, что железо на перилах крыльца обжигало пальцы даже сквозь кожаные перчатки. Небо затянуло свинцом, низким и душным, будто на город опустили крышку чугунного котла. Машина отца гудела на прогреве, выплёвывая клубы сизого пара, но я плюнул на неё и пошёл в школу пешком. Мне нужно было выморозить из головы этот мутный, липкий туман, который не отпускал со вчерашнего вечера.

Перед глазами стоял тридцать восьмой кабинет. Полумрак. Моя ладонь, накрывающая её пальцы.

Это было ненормально. Я никогда никого не касался так осторожно. Вся моя жизнь строилась на ударах: блоки на кольце, жесткие захваты на спаррингах, выбитые костяшки, хруст чужих носов на парковках за клубом. Сила - единственный язык, который в этом городе понимали без переводчика.

А вчера... вчера под моей рукой было что-то настолько хрупкое, что у меня перехватило дыхание. Её пальцы были как ледышки. А потом она заговорила. Без этого удушающего ужаса, чуть ровнее. И от этого простого «спасибо» у меня под рёбрами до сих пор саднило, словно туда загнали занозу.

Я стоял в вестибюле школы, прислонившись спиной к холодной мраморной колонне у расписания. В руке был бумажный стаканчик с мерзким, пережжённым кофе из школьного автомата. Рядом Дэн, центровой из нашей команды, что-то втирал про зональную защиту на пятничный матч, размахивал руками, сыпал фамилиями судей. Я кивал через раз, глядя в мутный пластик стакана.

А потом входные двери школы распахнулись.

Вместе с волной колючего уличного сквозняка в холл вошла она.

Я замолчал на полуслове. Дэн продолжал молоть языком, но его голос мгновенно превратился в белый шум, словно кто-то выкрутил громкость мира на ноль.

Ева.

Она сделала один шаг по мокрому кафелю, и меня словно током ударило в затылок.

Первое, что бросилось в глаза - свитер.

Не серый.

Её привычной бесформенной серой брони, к которой я уже успел привыкнуть за эти недели, на ней не было. Вместо неё был другой мешок - тёмно-синий, глухой, деревенской грубой вязки, с тяжёлым воротом, натянутым до самого подбородка. Этот синий цвет делал её не просто бледной - он делал её похожей на мертвеца.

Она двигалась странно. Медленно, неестественно прямо, словно каждый шаг по ровному полу отзывался в её теле переломом костей. Ступни в старых стоптанных сапогах волочились, колени едва держали вес.

Но страшнее всего было её лицо.

Кожа была белой, прозрачной, как восковая бумага, но на скулах горели два неестественных, лихорадочно-пунцовых пятна. Глаза - мутные, блестящие от бешеного жара, запавшие, с синевой под веками. Нижняя губа была разбита по центру, запекшаяся тёмная корка крови тянулась к подбородку, а дыхание вырывалось из приоткрытого рта частыми, рваными толчками, словно она только что пробежала кросс по целине.

Она подняла глаза.

И наши взгляды столкнулись.

Это длилось всего пару секунд, но мне показалось, что время завязалось в тугой морской узел. Вокруг сновали сотни людей, хлопали двери шкафчиков, кто-то ржал у гардероба, а между нами образовался глухой вакуум.

В её взгляде не было привычной просьбы: «Не трогай».

Там стояла такая запредельная, нечеловеческая, выжженная дотла боль, что у меня внутри всё оборвалось и полетело в пропасть. Она не жила. Она умирала прямо сейчас, стоя в трёх метрах от меня в этом нелепом синем свитере.

Стаканчик в моей руке хрустнул. Горячий кофе плеснул на пальцы, но я даже не дёрнулся. В горле встал каменный ком. По спине, от шеи до поясницы, пронеслась дикая, морозная дрожь - мышцы свело судорогой от бессильной, слепой ярости.

Что с тобой сделали за эту ночь? Кто?!

Я сделал едва заметный шаг от колонны, плечи сами подались вперёд, кулаки сжались. Мне хотелось рвануть к ней, схватить за плечи, вытрясти правду, спрятать её за спину от всех этих ублюдков.

Но Ева не остановилась.

Она не опустила голову, как делала всегда. Она просто смотрела на меня своими больными, горящими от лихорадки глазами - и шла вперёд.

Мимо меня.

Мимо колонны.

От неё пахнуло не дешёвым мылом и не бумагой тетрадей. От неё пахнуло горьким лекарственным холодом, снегом и жаром раскалённого железа.

Она прошла так близко, что край её синего рукава задел мою куртку. Я стоял как вкопанный, не в силах обернуться, слушая её шаркающие, неуверенные шаги по ступеням лестницы.

- Марк? Ты уснул, что ли? - голос Дэна пробился сквозь пелену в ушах. Друг недоумённо смотрел на меня. - Говорю, кофе весь пролил. Ты чего такой дёрганый?

- Заткнись, - процедил я сквозь зубы. Голос прозвучал глухо, словно из бочки.

Я швырнул сплющенный стаканчик в урну и пошёл наверх. Ноги налились свинцом, а внутри, прямо под рёбрами, клокотало чёрное, удушливое бешенство.

----------

Весь учебный день превратился для меня в пытку.

Я сидел на последней парте третьего ряда. Отсюда открывался идеальный обзор на вторую парту у окна, где сидела она.

Ева почти не шевелилась. Она сидела, сгорбившись над тетрадью, натянув рукава синего свитера до середины ладоней, и я видел, как время от времени её тело пробивает мелкая, судорожная дрожь. Она пыталась это скрыть, прижимала локти к бокам, но я видел. Видел, как тяжело вздымаются её лопатки. Видел, как она периодически замирает, закрывая глаза, словно удерживая сознание на самом краю обрыва.

На литературе литераторша, сухопарая бабка в роговых очках, подняла голову от журнала:

- Мельникова. К доске. Анализ стихотворения Блока.

Я мгновенно подобрался, выпрямляя спину. Челюсти сжались сами собой.

Ева встала медленно. Ей потребовалось опереться ладонями о край парты, чтобы просто выпрямить колени. Она шла к доске так, словно под ногами было тонкое стекло.

Она повернулась к классу. На щеках всё так же полыхал этот страшный, воспалённый румянец, пальцы судорожно комкали край свитера.

- В-в... стихотворении... «Н-незнакомка»... - начала она.

Голос был хриплым, сорванным, она задыхалась между словами, язык спотыкался на каждой согласной. Заикание сегодня было хуже, чем обычно - сказывалась дикая температура, которая явно зашкаливала за тридцать девять.

Я скользнул взглядом по классу, готовясь к привычной реакции стада.

Вадим сидел на первом ряду. Его пальцы нервно теребили зажигалку. Кристина сидела рядом, уткнувшись в телефон.

Но ни один из них даже не поднял головы.

Ни смешка. Ни подколок. Ни одного брошенного слова.

Вадим бросил короткий, затравленный взгляд в мою сторону, наткнулся на мои глаза и тут же уставился в раскрытый учебник. Кристина демонстративно сжала губы, но сидела тише воды, ниже травы. Вчерашний урок в столовой дошёл до их куриных мозгов идеально: они знали, что если сейчас кто-то откроет пасть, я сломаю им кости прямо при учителе.

В классе стояла гробовая, неестественная тишина.

Только скрип мела и её ломкий, прерывистый шёпот.

Ева договорила. Учительница поджала губы, поставила в журнал оценку:

- Садись, Мельникова. Пять. Но говоришь ты сегодня совсем скверно.

Ева молча кивнула и побрела на место. Когда она проходила мимо моего ряда, я снова поймал её профиль. Она едва держалась на ногах. Её покачивало.

Я посмотрел на часы на стене. Ещё два урока. Если она рухнет прямо здесь, посреди кабинета, я за себя не ручаюсь.

----------

Когда прозвенел звонок с последнего урока, я не стал ждать, пока она соберёт вещи.

Я перехватил её у самого выхода из школы. Схватил за локоть - осторожно, стараясь не сжимать пальцы, но так, чтобы она не смогла вырваться. Даже сквозь плотную ткань её куртки и свитера я почувствовал этот ненормальный, сухой жар.

- Сегодня занимаемся у меня, - отрезал я, не давая ей открыть рот.

Ева вскинула на меня испуганные, мутные глаза. Зрачки были расширены почти на всю радужку.

- М-марк... н-нет... м-мне домой н-надо...

- Ты слышала, что я сказал? - мой тон не оставлял права на спор. - В школе холодно, дежурные выгонят через полчаса. Садись в машину.

Она попыталась отступить, качнулась, и мне пришлось поддержать её за талию, чтобы она не осела на крыльцо. Её трясло крупной дрожью.

- Я... я н-не могу...

- Мельникова, если ты сейчас начнёшь спорить, я просто закину тебя на плечо и понесу. Выбирай.

Она замолчала. Сил на сопротивление у неё не было вообще.

Я довёл её до отцовского внедорожника, открыл пассажирскую дверь, почти силой усадил на кожаное сиденье и захлопнул дверь. Включил печку на максимум. В салоне сразу загудел горячий воздух, но Ева даже не расстегнула куртку - она сжалась в комок у двери, поджав ноги и спрятав лицо в воротник, продолжая мелко вибрировать от озноба.

Всю дорогу до моего дома мы молчали. Я гнал по заснеженным улицам, сжимая руль так, что кожа на оплётке скрипела. Я злился. На неё - за то, что попёрлась в школу в таком состоянии. На её ублюдков-родителей, о которых в городе ходили самые грязные слухи. На самого себя - за то, что это бессилие жгло меня изнутри сильнее любого проигрыша.

----------

Мой дом встретил нас привычной, гулкой пустотой.

Двухэтажный кирпичный особняк за высоким забором. Дорогая мебель, полированный гранит на полу, идеальный порядок, который наводила приходящая домработница два раза в неделю. И абсолютная, мёртвая тишина. Отца не было - он снова торчал в командировке в столице, решая вопросы по своим строительным тендерам. Для него этот дом был просто сейфом, куда он складывал нажитое бабло. Для меня - склепом.

- Проходи, - я бросил ключи на стеклянную тумбу в прихожей.

Ева замерла на коврике у порога. Она смотрела на этот огромный, залитый мягким светом холл с таким видом, словно её привели в музей, где за каждый шаг положен расстрел.

- Разувайся, пол с подогревом, - буркнул я, стягивая берцы.

Она неловко наклонилась, чтобы расстегнуть молнию на сапогах, но её пальцы снова не слушались. Она запуталась, потеряла равновесие и схватилась за стену, чтобы не упасть.

Я не выдержал.

Подошёл, молча опустился перед ней на одно колено.

- М-марк, н-не надо... - в панике прошептала она, пытаясь отдёрнуть ногу.

- Стой смирно, - рыкнул я.

Я перехватил её лодыжку. Она была тонкой, почти прозрачной. Расстегнул заевшую молнию на её старом сапоге, стянул его, потом второй. Под ними были толстые, штопаные шерстяные носки.

Поднявшись, я снял с неё куртку. Ева стояла передо мной в своём синем свитере, худая, похожая на сломанную тростинку. Жар от её тела чувствовался на расстоянии полуметра.

- Наверх. В мою комнату, - скомандовал я, забирая её тяжёлый рюкзак.

В моей комнате было просторно: широкий диван, письменный стол у окна, заваленный чертежами и спортивными журналами, баскетбольное кольцо на двери и плазменный телевизор на стене.

Ева подошла к столу, осторожно присела на самый край стула и потянулась к тетрадям.

- Н-нам... н-нужно разобрать кинематику... - её голос звучал так тихо, словно доносился из-под толщи воды.

Она достала ручку, попыталась открыть тетрадь, но страница выскользнула из пальцев.

Вдруг её голова резко дёрнулась вниз.

Ева зажмурилась, упёрлась лбом в раскрытую тетрадь, а её плечи судорожно поползли вверх. Тело накренилось вправо. Она теряла сознание. Медленно, неотвратимо сползала со стула на пол.

- Твою мать!

Я среагировал на инстинктах баскетболиста. В два шага пересёк комнату, подхватил её под мышки за секунду до того, как её голова встретилась с ножкой стола.

Она была лёгкой. Пугающе, неестественно лёгкой, словно в ней не было веса вовсе.

Её голова запрокинулась назад, светлые волосы выбились из растрёпанного пучка, рассыпаясь по моим рукам. Кожа на шее и лице пылала, словно раскалённая печь. Глаза закатились, веки мелко подрагивали.

- Ева! - я тряхнул её, перехватывая удобнее и прижимая к своей груди. - Ева, очнись! Слышишь меня?! Блять, Ева очнись!

Она слабо застонала, ресницы дрогнули, но взгляд оставался мутным, несфокусированным.

Я выругался вслух - грязно, длинно, с чувством. Поднял её на руки, подошёл к дивану и осторожно опустил на мягкие подушки.

Она тут же сжалась в позу эмбриона, подтянув колени к груди, судорожно вцепившись пальцами в ворот своего синего свитера. Её била крупная, неконтролируемая дрожь - озноб сотрясал всё её тело.

Я метнулся к гардеробу, вытащил тяжелый шерстяной плед, накрыл её до самого подбородка, подоткнув края.

Потом присел на корточки рядом с диваном, протянул руку и коснулся тыльной стороной ладони её лба.

Жар был адский. Не меньше тридцати девяти с половиной. Кожа была сухой, горячей, словно пергамент.

- Дура... Какая же ты упрямая дура, Мельникова... - выдохнул я, глядя на её бледное лицо с запекшейся кровью на губе. - Зачем ты попёрлась в школу?

В этот момент из-под пледа донеслось тихое, жалобное урчание.

Её желудок свело от голода.

Громко. Отчётливо.

Я замер.

Вспомнил, как она ела в столовой вчера - растягивая каждую ложку супа, словно это была последняя еда на земле. Вспомнил пустые карманы её куртки, в которых не было даже пачки дешёвых сухариков.

Она не просто болела.

Она голодала.

Внутри меня что-то оборвалось.

С глухим, тяжелым треском.

Я поднялся на ноги, вытащил из кармана джинсов телефон, пальцы быстро застучали по экрану. Открыл приложение доставки.

Мне было плевать на цены. Я нажимал на всё подряд, где было слово «горячее»: мясная солянка, куриный бульон с домашней лапшой, большая пицца «Четыре сыра» с толстыми бортами, паста с говядиной, сладкие сырники, ягодный морс в стекле. Заказал двойную порцию всего, указав в комментарии: «Доплата за скорость курьеру наличными на месте. Привезите быстрее, чем сдохнете».

Потом спустился на кухню, нашёл в аптечке жаропонижающее - шипучий парацетамол, налил стакан тёплой воды, растворил таблетку.

Когда я вернулся наверх, Ева приоткрыла глаза.

Она лежала на моем диване, укутанная в плед, маленькая, потерянная среди подушек. В её взгляде снова плескался этот треклятый, въевшийся намертво страх.

- М-марк... - прошептала она сухими, потрескавшимися губами. - Г-где... я?

- В раю, Мельникова. Святой Пётр на входе паспорта проверяет, - огрызнулся я, стараясь, чтобы голос звучал привычно грубо. Иначе я просто не умел. - Пей давай.

Я сел на край дивана, просунул руку ей под лопатки, приподнимая её над подушкой. Она была горячей, как угли в костре.

- Ч-что это?

- Яд. Чтобы ты меня формулами по физике больше не мучила, - я поднёс стакан к её губам. - Пей, говорю. Жаропонижающее. Если через полчаса не собьём температуру, я вызову скорую, и тебя упекут в инфекционку.

Она послушно сделала глоток, скривилась от кисловатого вкуса шипучки, но выпила всё до дна. Я опустил её обратно на подушки, чувствуя, как её тело обмякло.

Через двадцать минут в дверь внизу зазвонили.

Курьер примчался как ошпаренный. Я сунул ему две пятитысячные купюры, не глядя на сдачу, забрал три огромных термопакета и понёс их наверх.

В комнате сразу запахло горячим тестом, топлёным сыром, пряным мясом и свежей выпечкой. Запах был настолько густым и дразнящим, что воздух можно было резать ножом.

Я придвинул журнальный столик прямо к дивану, расставил картонные коробки и пластиковые контейнеры. Открыл крышку с солянкой - над ней поднялся плотный белый пар. Распахнул коробку с пиццей.

Ева зашевелилась под пледом.

Её ноздри дрогнули. Она медленно повернула голову, увидела этот заваленный едой стол, и её глаза округлились так, словно перед ней стоял сундук с золотом.

- Вставай, - бросил я, садясь на пол напротив дивана и скрещивая ноги.

- Я... я н-не... Марк, з-зачем? - она испуганно заморгала, пытаясь приподняться на локтях. - Э-это же... это д-дорого... У м-меня нет д-денег...

Её слова резанули по ушам хуже ножа.

«У меня нет денег».

Она думала, что я заставлю её платить. Или потребую что-то взамен.

Я нахмурился, напуская на себя самый недовольный и раздражённый вид, на который только был способен. Взял треугольник пиццы, с которого аппетитно тянулся расплавленный сыр, бросил его на бумажную тарелку и подвинул к ней.

- Мельникова, не беси меня, - процедил я сквозь зубы, не глядя ей в глаза. - Заказал лишнее. Курьер напутал в приложении, вместо одной порции привёз двойную. Выкидывать я это не буду, а жрать в одно рыло лопну.

Она замерла, недоверчиво глядя на дымящуюся пиццу, потом на меня.

- П-правда?..

- Нет, блять, я специально сидел и думал, как бы тебя пиццей накормить, - я закатил глаза, маскируя вспыхнувшее смущение привычной злостью. - Ешь давай. Иначе я сейчас открою окно и выброшу всё на улицу собакам.

Она помедлила ещё секунду.

А затем медленно, с опаской вытащила руку из-под пледа.

Пальцы всё ещё подрагивали. Она взяла треугольник пиццы - осторожно, кончиками пальцев, словно боясь обжечься или испачкать. Поднесла к губам.

И откусила маленький кусочек.

Я затаил дыхание, наблюдая за ней.

В ту же секунду на её измученном, бледном лице отразилось такое невероятное, щемящее выражение, что у меня в груди сжалось всё до спазма. Она зажмурилась. Сделала второй укус - уже смелее, жаднее.

Она ела несмело, стараясь не чавкать, вытирая губы салфеткой после каждого кусочка, но было видно, как голод ломает все её барьеры. Для неё эта простая сырная пицца была вкуснее любого ресторанного деликатеса.

Когда первый кусок исчез, я молча подвинул к ней тарелку с горячим куриным бульоном и ложку.

- Теперь суп. Чтобы желудок не скрутило.

Она послушно взяла ложку. Рука дрожала меньше - парацетамол начинал действовать, лихорадочный жар медленно отступал, уступая место спасительной испарине на лбу.

Она ела, опустив глаза, а я сидел на полу, прислонившись спиной к креслу, и просто смотрел на неё.

В комнате было тепло. За окном выл зимний ветер, швыряя снег в стекло, где-то внизу тихо гудел котёл отопления, а передо мной сидела девушка в огромном синем свитере, с растрёпанными волосами и разбитой губой, и медленно оживала с каждой съеденной ложкой.

И в эту секунду меня накрыла мысль.

Тяжёлая, глухая, ослепляющая своей простотой и дикостью.

Я готов был делать это каждый день.

Заказывать тонны этой еды. Сидеть с ней в душных кабинетах. Разбирать эти грёбаные формулы по физике. Выбивать зубы Вадиму и любому, кто посмеет на неё косо взглянуть. Тратить отцовские деньги, своё время, свои нервы.

Кормить её. Отогревать. Защищать.

Мне плевать было на то, что скажут в школе. Плевать на Стешечкины сопли, на сплетни мажоров, на то, что она заикается и носит тряпки.

Главное...

Главное - чтобы она больше не смотрела на меня теми мёртвыми глазами, как сегодня утром у колонны.

Главное - чтобы она не исчезала.

----------

С нетерпением жду всех в своём Telegram-канале, где вы найдёте всю необходимую информацию!