Глава 1
Дорогие читатели! Данное произведение является художественным романом в жанре психологической драмы и содержит тяжелые, эмоционально насыщенные и триггерные темы. Автор не пропагандирует, не романтизирует и не оправдывает насилие, алкоголизм, буллинг от сверстников, и суицид. Описанные события призваны показать разрушительное влияние травм на психику человека и путь к исцелению через заботу, любовь и поиски в безопасности.
Берегите себя. Вы ценны, и ваша боль имеет значение.
----------
Ева
Зима в нашем безымянном провинциальном городке не знала жалости. Она не просто трещала крещенскими морозами под минус двадцать пять - она медленно, день за днем выстуживала саму жизнь, превращая воздух в колючее битое стекло. Но страшнее всего было то, что самый свирепый, смертоносный мороз ждал меня не за порогом, а внутри собственного дома.
- Вон отсюда, шлюха! Глаза б мои на тебя не глядели! - глухой, пропитой рык отца резанул по ушам раньше, чем тяжелая мужская ладонь впечаталась мне в плечо.
Я не удержала равновесия. Ноги, обутые в старые, протертые до дыр домашние носки, скользнули по обледенелому порогу, и я со всего маху рухнула на обледенелые доски заднего крыльца. Деревянная дверь с грохотом захлопнулась, и тяжелый железный засов с лязгом встал на место.
- Сергей, да оставь ты ее, черт с ней, заходи в дом, сквозит! - донесся из кухни визгливый, раздраженный голос матери.
В ее тоне не было ни капли сочувствия. Ни тени материнского тепла. Только глухое раздражение от того, что морозный воздух остужает кухню, где они с отцом уже третий час допивали очередную бутылку дешевой водки. Для матери я давно стала главным врагом - живым упреком ее сломанной, нищей судьбы. «Если бы не ты, я бы уехала! Если бы не залетела, жила бы как человек!» - эту фразу я слышала вместо колыбельной с пяти лет.
Я осталась одна в темноте.
На мне была лишь застиранная фланелевая рубашка и тонкие домашние трико. Мороз набросился на меня мгновенно, словно голодный зверь, вонзая тысячи ледяных игл сквозь тонкую ткань прямо в кожу.
Я вжалась в угол крыльца, подогнув колени к груди и спрятав ладони под мышки. Стены старого деревянного сарая за моей спиной гудели от ледяного ветра. Зубы начали выбивать мелкую, судорожную дробь, челюсти свело так сильно, что во рту появился металлический привкус крови - я прикусила изнутри щёку.
Через полчаса пришла боль. Кости начало выкручивать, пальцы на ногах словно сдавили тисками, а кончики ушей запылали огнем. А потом... потом боль начала отступать, сменяясь опасной, тягучей сонливостью. Мозг медленно отключался.
«Нет. Не спать. Не смей, Ева», - упрямо шептал внутренний голос.
Я заставила себя открыть глаза и уставилась на черное зимнее небо, сквозь которое тускло просвечивали чужие, равнодушные звезды. Я не плакала. Если заплакать - слезы замерзнут прямо на веках, склеят ресницы льдом, и станет только больнее. Я просто считала вдохи.
Раз. Два. Три... Я должна дожить до утра. Я обязательно выживу. У меня нет права здесь сдохнуть.
----------
Дверь приоткрылась только в шесть утра, когда на улице едва забрезжил серый, сизый рассвет. Отец, шатаясь, вышел покурить на крыльцо. Увидев меня - побелевшую, покрытую мелким инеем, неподвижно сидящую в углу, - он лишь сплюнул в снег вязкую слюну.
- Пошла в дом, пока соседи не увидели. И только попробуй матери пожаловаться - ремня получишь так, что неделю сидеть не сможешь.
Я не смогла ответить. Мои губы просто не размыкались, превратившись в синеватую неподвижную полоску. Кое-как, опираясь на занемевшие, чужие руки, я вползла на четвереньках в темный коридор. В доме стоял удушливый перегар, пахло пригоревшей едой и затхлостью.
До школы оставалось сорок минут.
Я заперлась в своей крошечной комнатке, где из мебели стояли лишь продавленный диван да шаткий письменный стол. Зубы продолжали стучать, крупная дрожь колотила тело так, что я с трудом стянула ледяные носки.
Взглянув в треснувшее зеркало на дверце шкафа, я задержала дыхание. На ребрах, на плечах и вдоль ключиц наливались багрово-фиолетовые гематомы - следы от вчерашней отцовской «воспитательной беседы» перед тем, как он выставил меня на снег. Кожа была бледной, почти прозрачной, а под серыми глазами залегли глубокие темные тени.
Моим единственным спасением и доспехом был свитер.
Настя Цумарева:
Огромный, грубой машинной вязки, грязно-серого цвета. Он был размера на три больше, чем нужно. Я натянула его через голову, чувствуя, как колючая шерсть скрывает синяки, плечи, ключицы. Длинные рукава полностью закрывали мои кисти, оставляя снаружи только кончики пальцев. В этом бесформенном мешке я казалась себе невидимой. Пустой. Тенью, которую невозможно ранить, потому что под тканью будто бы ничего и не было.
Волосы. Густые, светло-русые, доходящие до пояса - единственное красивое, что досталось мне от природы. Но распущенными я их никогда не носила. Привычным, заученным до автоматизма движением я собрала их наверх, туго скрутила и закрепила на затылке в плотный, высокий и аккуратный пучок. Ни одна прядь не должна была выбиваться. Ничто не должно было мешать мне учиться.
Завтрака не было. На кухне на столе валялись пустые консервные банки и засохшие корки хлеба. Мой желудок давно привык к спазмам голода - еда в этом доме была роскошью, которую я, по мнению родителей, «не заслужила». Схватив старый потертый рюкзак с учебниками, я выскользнула за дверь, пока отец снова не проснулся.
----------
Школа встретила меня удушливой смесью запахов хлорки, школьной столовой и дешевых духов. Здесь было тепло, но это тепло не приносило облегчения. Потому что школьные коридоры были вторым кругом моего личного ада.
Едва я вошла в кабинет литературы перед первым уроком, как гул голосов на мгновение стих, а затем взорвался привычным, глумливым шепотком.
- О, глядите-ка, наша нищенка соизволила явиться! - звонкий, фальшивый смех Кристины Вороновой разрезал воздух, словно лезвие.
Кристина сидела на второй парте в центре класса. Ухоженная, с идеальным макияжем, в дорогой белой блузке и с золотыми сережками в ушах. Рядом с ней, вальяжно развалившись на стуле и закинув начищенные кроссовки на соседнюю парту, сидел ее парень - Вадим. Главный школьный заводила, мажор и безжалостный буллер, за спиной которого стояли деньги его отца-чиновника.
- Мельникова, ты этот свитер на помойке нашла или тебе его по наследству от деда передали? - с ухмылкой протянул Вадим, перекидывая во рту жвачку.
Класс подобострастно заржал. Я почувствовала, как к горлу подкатывает горячая, удушливая волна стыда. Опустив голову так, чтобы никто не видел моего лица, я молча двинулась по проходу к своей законной последней парте у окна.
- Эй, заика, я к тебе обращаюсь! - Вадим резко выставил ногу вперед, пытаясь поставить мне подножку.
Я успела вовремя перешагнуть через его кроссовок, судорожно прижимая к груди рюкзак.
- О-о-от... о-отстань, В-вадим... - едва выдавила я.
Голос подвел. Горло перехватило спазмом, связки одеревенели, и слова вылетели уродливыми, ломаными кусками.
Мое психогенное заикание - подарок от отца после того, как в одиннадцать лет он впервые избил меня и запер на ночь в темном погребе, - всегда обострялось, когда я нервничала.
По классу прокатилась новая волна гогота.
- «О-о-отстань»! Слышали?! - заржал кто-то с передних рядов. - Она говорить разучилась!
- Да она и не умела никогда, - сладко протянула Кристина.
Она поднялась со своего места, демонстративно покачивая бедрами, и направилась ко мне. На ее лице играла сытая, ядовитая улыбка человека, который точно знает, что ему за это ничего не будет. Кристина подошла вплотную к моей парте, оперлась ухоженными руками о деревянную поверхность и наклонилась ко мне. От нее резко пахло дорогими сладкими духами и приторной вишневой жвачкой.
- Ты почему на меня даже не смотришь, чучело? - прошипела она с отвращением. - Думаешь, раз у тебя одни пятерки, ты лучше нас? Да ты обычная забитая нищенка. Твой отец - помойный алкаш, а ты сдохнешь на той же помойке.
Я вжалась в стуле, стиснув пальцы под длинными рукавами свитера так сильно, что ногти вонзились в ладони до боли. Я молчала. Я знала: любая попытка защититься вызовет лишь новое заикание и новый приступ дикого восторга у этого стада.
Кристина сощурилась, взбешенная моим молчанием.
Настя Цумарева:
Она демонстративно достала изо рта влажную, ярко-розовую тягучую жвачку. И прежде чем я успела отшатнуться, с силой, нагло и смачно впечатала ее прямо в мой аккуратный, тугой пучок волос на затылке. Пальцами она нарочно запутала липкую гадость в светлых прядях, размазывая ее по корням.
- Ой. Рука соскользнула, - с издевкой бросила она, вытирая пальцы о краешек моей чистой тетради по литературе. - Носи на здоровье, Мельникова. Тебе идет.
Класс просто взорвался смехом и улюлюканьем. Вадим громко захлопал в ладоши.
Внутри меня что-то оборвалось. Жгучие, горькие слезы обожгли веки. Я подскочила со своего места, едва не опрокинув стул, схватила рюкзак и вылетела из кабинета литературы под улюлюканье толпы.
----------
В школьном туалете на третьем этаже было пусто и пахло сыростью.
Я заперлась в крайней кабинке, опустилась коленями на холодный плиточный пол и дрожащими руками полезла за головой. Пальцы наткнулись на теплую, мерзкую липкую массу, намертво въевшуюся в густые волосы.
Я подошла к раковине, включила ледяную воду и попыталась смыть ее. Тщетно. Розовая дрянь только глубже размазывалась по волосам, путая и вырывая пряди с корнем. От боли и бессилия из глаз наконец брызнули слезы, капая прямо в грязную раковину.
Они могли издеваться сколько угодно. Могли ржать, ставить подножки, обзывать нищенкой. Но они посягнули на то единственное, за что я еще цеплялась, пытаясь сохранить остатки человеческого достоинства.
Шмыгнув носом, я достала из бокового кармана рюкзака маленький пенал. Пальцы слушались плохо, но я нащупала маленькие канцелярские ножницы.
Посмотрев на себя в мутное, заляпанное мылом зеркало, я прикусила губу. Одно движение.
Щелк.
Острые лезвия с тихим хрустом срезали толстую прядь светло-русых волос вместе с куском розовой жвачки. На ладонь упал комок. На затылке, чуть сбоку от пучка, остался уродливый, неровный обрубок, обнажающий бледную кожу головы.
Я судорожно перевязала остатки волос резинкой, затягивая пучок так туго, чтобы скрыть выстриженное место, хотя кожа головы теперь нестерпимо ныла. Умыла лицо ледяной водой, стирая слезы.
«Хватит. Дыши. Не показывай им ничего».
Я вернулась в класс прямо перед звонком, стараясь не смотреть ни на Вадима, ни на ухмыляющуюся Кристину. Опустилась за свою парту и дрожащими пальцами открыла чистую тетрадь.
На обложке аккуратным, каллиграфическим почерком было выведено: «Мельникова Ева. 11 "А" класс».
Подняв глаза, я посмотрела в окно. На улицу снова падал крупный, равнодушный снег.
Они не знали. Никто в этом чертовом классе, ни одна живая душа в этом прогнившем городе не знала, почему я продолжаю дышать. Почему я не сделала шаг с крыши той заброшки, где меня три месяца назад поймал школьный психолог. Почему я терплю побои отца, молчание матери, мороз на крыльце и издевательства Вороновой.
У меня была цель. Мой единственный, выстраданный кровью и слезами маяк в кромешной тьме.
Золотая медаль.
Идеальный аттестат с одними пятерками и высшие баллы на ЕГЭ. Это был не просто кусок позолоченного металла или повод для гордости. Для меня это был билет на свободу. Единственный пропуск на бюджетное отделение в университет в Санкт-Петербурге. Полноценная стипендия, место в студенческом общежитии и сотни километров железной дороги между мной и этим адом.
Я получу эту медаль. Сдам все экзамены на максимум, выдержу любые побои и унижения. А в день выпускного просто сяду на ночной поезд до Питера с одним рюкзаком за плечами и исчезну навсегда. Я вырву свою жизнь из их грязных рук, даже если мне придется сжечь себя дотла.
Я сильнее сжала ручку и вывела на чистом листе первую строчку конспекта, намертво запретив себе плакать.
----------
Есть тг-канал, Nata Sumar. Всех жду, и буду рада новым подписчикам!!!