Глава 7

Дорогие читатели! Данное произведение является художественным романом в жанре психологической драмы и содержит тяжелые, эмоционально насыщенные и триггерные темы. Автор не пропагандирует, не романтизирует и не оправдывает насилие, алкоголизм, буллинг от сверстников, и суицид. Описанные события призваны показать разрушительное влияние травм на психику человека и путь к исцелению через заботу, любовь и поиски в безопасности.
Берегите себя. Вы ценны, и ваша боль имеет значение.

----------

Ева

Школьный кабинет номер тридцать восемь за последние дни превратился для меня в странный, тревожный изолятор. Здесь, среди высоких старых окон, забитых инеем по углам, и пожелтевших плакатов с законами Ньютона и Паскаля, время текло совсем иначе. На улице опускались глухие, свинцовые декабрьские сумерки. Снег за стеклом валился большими, тяжёлыми хлопьями, засыпая подоконники, а в классе горела всего одна люминесцентная лампа над доской, давая скудный, желтоватый свет.

Я сидела за третьей партой среднего ряда. Пальцы, спрятанные в длинных рукавах грязно-серого свитера, непрерывно немели. По чугунным батареям под окном со звуком падающих капель циркулировала горячая вода, но мне казалось, что сам воздух вокруг меня был пропитан морозным сквозняком.

Напротив сидел Марк.

Он снял свою тяжёлую черную куртку из промасленной кожи и бросил её на соседний стул. Остался в одной тёмной футболке с короткими рукавами. Мышцы его широких плеч и предплечий были туго натянуты, под смуглой кожей отчётливо темнели вены, а на костяшках правой руки бурели свежие ссадины. Те самые ссадины, которые он заработал совсем недавно, когда впечатал поднос в стол столовой и на глазах у всей школы схватил Вадима за воротник.

Воспоминание о сегодняшнем обеде всё ещё жгло меня изнутри, точно пролитая кислота. Я до сих пор слышала смех Кристины, чувствовала липкую сладость апельсинового сока на своём свитере и помнила страшный, оглушительный грохот, с которым стул Марка отлетел к стене.

«Ещё раз подойдёшь к ней - я за себя не отвечаю».

Эти его слова застряли в моей голове. Вся школа замерла в шоке. Никто никогда не видел, чтобы Марк Власов вставал на чью-то защиту. Он всегда был волком-одиночкой, злым и неприступным. А сегодня... сегодня он заставил замолчать тех, перед кем я годами опускала глаза.

Но больше всего меня пугало то, что происходило потом. На уроках.

Он смотрел на меня. Постоянно.

На литературе, на истории, на алгебре - Марк сидел на последней парте, откинувшись на спинку стула, и я каждой клеточкой своей спины, каждым волоском на затылке ощущала его давящий, немигающий взгляд. Стоило мне обернуться, чтобы передать тетрадь или посмотреть на доску, как наши глаза сталкивались. В его тёмных, почти чёрных зрачках не было привычной ледяной скуки. Там появилось что-то острое, тягучее, заставляющее моё сердце испуганно спотыкаться.

И вот сейчас мы снова были одни.

- Т-так... в-вот здесь, - мой голос надломился, застряв в сухом горле. Я ткнула кончиком синей ручки в сложный чертёж в общей тетради. - Э-это равноускоренное д-движение. Т-тело движется по наклонной п-плоскости...

Язык снова стал непослушным, чужим, точно деревянным. В груди от волнения всё сжалось, воздух выходил короткими, рваными толчками. Я знала эту тему наизусть. Знала, как разложить силу тяжести на составляющие, знала формулу проекции вектора ускорения... Но связки сковало спазмом.

- П-проекция... н-на ось икс... о-она равна... м-массе...

Слово застряло. Мои губы судорожно сжались, челюсть свело, и я снова превратилась в жалкую, беспомощную заику. От бессилия и накатившего стыда у меня задрожали ресницы. Перед глазами всё поплыло.

Я опустила голову ниже, пряча лицо, уверенная, что сейчас Марк снова с раздражением дёрнет плечом, цокнет языком или скажет какую-нибудь колкость о моей неспособности связать два слова.

Но Марк не цокнул. Он даже не пошевелился на своём стуле.

Я сидела, уставившись в клетчатый лист, где чернила ручки начали расплываться от влаги, выступившей на моих пальцах. Дрожь в руках усиливалась. Я ненавидела свой голос. Ненавидела эту треклятую запинку, которая делала меня неполноценной, мишенью для любого подонка.

Вдруг на стол легла тень.

Марк медленно, плавно, не делая ни единого резкого движения, протянул свою правую руку вперёд.

Я вздрогнула, затаив дыхание и инстинктивно вжав плечи. Но он не замахнулся.

Его большая, смуглая ладонь со сбитыми, загрубевшими костяшками пальцев опустилась прямо поверх моей руки.

Его пальцы накрыли мои дрожащие пальцы вместе с ручкой.

От этого прикосновения меня точно прошило электрическим током - от кончиков пальцев до самого сердца. Кожа Марка была невероятно, обжигающе горячей. Контраст между его живым, пульсирующим теплом и моим могильным холодом оказался настолько резким, что у меня перехватило дыхание. Ладонь у него была широкой, сильной, тяжёлой, но держал он меня с поразительной бережностью - так держат хрупкое тонкое стекло, боясь оставить трещину.

Я замерла, боясь даже моргнуть. Глаза распахнулись в немом шоке.

- Не торопись, - его голос прозвучал так близко, низко, бархатисто и неожиданно мягко, что по моим рукам прокатилась волна колючих мурашек. - Говори медленно. Я никуда не тороплюсь.

Марк чуть сжал мои пальцы сквозь шерсть рукава, словно передавая мне часть своего спокойствия, своей непоколебимой уверенности. Его тёмные глаза смотрели прямо в мои - без насмешки, без яда, без следа той дикой ярости, которую он выплеснул на Вадима.

В них было терпение.

То самое терпение, которого мне никогда в жизни не давали взрослые. Отец орал: «Не мямли, дрянь!», мать отмахивалась: «Заткнись, слушать тошно», учителя в раздражении перебивали: «Мельникова, садись, напиши на листочке».

А этот парень, гроза всей школы, сидел передо мной в пустом сумеречном классе, грел мою ледяную руку своей широкой ладонью и готов был ждать, пока я соберу по кусочкам своё рассыпавшееся слово.

Воздух с тихим свистом вошёл в мои лёгкие. Жгут паники в груди медленно ослаб. Тепло его кожи словно прожгло шерсть свитера и потекло по венам, вытесняя застрявший там страх.

Я сделала глубокий, размеренный вдох. Посмотрела на чертёж, потом снова на его пальцы, укрывавшие мои.

- П-проекция силы т-тяжести... - заговорила я снова. Запинки всё ещё были, голос подрагивал, но заикание стало намного меньше. Оно больше не душило меня до спазмов. - О-она равна произведению массы, ускорения свободного падения... и с-синуса угла альфа.

Марк не убирал руки ещё несколько секунд. Он внимательно слушал, кивая в такт моим словам, а затем на его губах появилась едва заметная, скупая полуулыбка - первая настоящая улыбка, которую я видела на его лице за всё время.

- Вот видишь, - тихо произнёс он, плавно отпуская мою руку и забирая ручку из моих ослабевших пальцев. - Можешь же.

Он принялся дописывать формулу сам, а я сидела, не в силах пошевелить рукой, которая всё ещё горела от его прикосновения.

Внутри разливалось странное, незнакомое чувство. Словно глубоко под снегом, где всё давно вымерзло, пробился крошечный, неуверенный росток.

----------

Занятие закончилось в половине шестого.

Мы разобрали все задачи к контрольной. Марк оказался невероятно сообразительным - стоило убрать из объяснений заумные термины и перевести формулы на простой язык движения и импульсов, как он схватывал всё на лету. В его голове математика складывалась так же чётко, как бросок мяча в корзину.

- Напишу я этот срез, - бросил он, натягивая кожаную куртку у двери. - Завуч подавится своими угрозами.

- Т-ты справишься, - тихо ответила я, застёгивая рюкзак. - Т-только не спеши с вычислениями.

Марк задержал на мне долгий, изучающий взгляд. Его глаза скользнули по моему лицу, замерли на выбившейся из пучка пряди волос, а затем он коротко кивнул:

- До завтра, Мельникова.

- Д-до завтра.

Когда за ним закрылась дверь, я достала из кармана свой старый телефон с треснувшим экраном. Высветилось сообщение от матери, пришедшее ещё в полдень:

«Мы с отцом уехали в районный центр по делам. Будем поздно ночью. Жрать сама себе свари».

Сердце внутри подпрыгнуло от почти детского, пьянящего восторга.

Их нет. Дома никого нет. Ни криков, ни запаха дешёвого спиртного, ни тяжелых шагов по скрипучему полу, от которых у меня каждый раз замирало дыхание. Это случалось так редко, раз в полгода, и каждый такой день казался мне настоящим подарком.

Я тут же набрала номер Миры. Подруга ответила на втором гудке:

- Ева! Ты освободилась? Власов жив? Ты цела?

- М-мир, - я не сдержала улыбки, выходя на заснеженное школьное крыльцо. Морозный воздух ударил в лицо, но сейчас он казался свежим и чистым. - О-они уехали. В район. Д-до поздней ночи.

В трубке раздался радостный вопль Миры:

- Да ты гонишь?! Свобода?! Так, Мельникова, стой на месте, я сейчас накину пуховик и выбегаю! Мы идём гулять!

Следующие три часа были похожи на ожившую сказку.

Мы гуляли по заснеженному городскому парку, где на ветвях старых елей горели разноцветные гирлянды. Снег под ногами мягко хрустел, мороз щипал нос и щёки, но рядом с Мирой холод не казался враждебным. Мы смеялись, пили из бумажных стаканчиков пряный безалкогольный глинтвейн с корицей и апельсинами, который Мира купила в деревянном ларьке, и говорили обо всём на свете.

Она расспрашивала меня про Марка, я сбивчиво, запинаясь и краснея, рассказывала, как он держал мою руку на занятии, а Мира многозначительно приподнимала брови и улыбалась: «Я же говорила! Власов не такой уж непробиваемый, Ева, поверь мне!».

Мы строили планы на Санкт-Петербург. Мира показывала на телефоне фотографии уютных кофеен на Невском проспекте, квартиры с высокими потолками и книжные магазины. В этих мечтах не было места насилию. Не было страха. Там была только музыка, шум дождя за окном и свобода.

Я так увлеклась этим редким чувством счастья, что совершенно забыла о времени.

Когда я посмотрела на часы, экран показал

21:40.

Внутри всё похолодело.

- М-мира... мне п-пора, - запаниковала я, судорожно натягивая варежки. - У-уже поздно. Они м-могут вернуться.

- Да ладно тебе, районный центр далеко, они раньше полуночи не приедут! - пыталась успокоить меня Мира, но в её глазах тоже промелькнуло беспокойство. - Давай я вызову такси? Я оплачу, за пять минут доедешь!

- Н-нет! - я испуганно замотала головой. - Если о-отец увидит такси у дома... он р-решит, что я гуляла с кем-то... б-будет хуже. Я на автобусе. Быстро.

Я крепко обняла подругу и почти бегом бросилась на остановку.

----------

Автобус тащился сквозь заснеженный частный сектор с черепашьей скоростью. Старый пазик дребезжал на каждой кочке, окна покрылись толстым слоем морозных узоров, а у меня внутри с каждой минутой всё сильнее натягивалась тонкая струна предчувствия беды.

Когда я вышла на своей тёмной, занесённой сугробами улице, часы показывали без десяти десять.

Я ускорила шаг, почти переходя на бег. Мороз усилился - термометр на столбе показывал минус двадцать два. Ветер завывал в проводах, вздымая снежную позёмку.

И вдруг за поворотом показался наш дом.

Моё сердце рухнуло в ледяную бездну.

В окнах кухни горел яркий, жёлтый свет.

У забора стояла старая отцовская «Нива», с капота которой ещё поднимался слабый пар - они вернулись минут двадцать назад. Раньше времени. Намного раньше времени.

Мои ноги стали свинцовыми. В горле мгновенно пересохло. Я подошла к калитке, толкнула её дрожащей рукой и пошла по узкой, расчищенной дорожке к крыльцу. Каждый шаг давался с трудом, словно я шла на плаху.

Я осторожно потянула ручку входной двери. Открыто.

Едва я переступила порог тёмной прихожей, как мне в лицо ударил удушливый запах дешевого спирта, кислого табака и застарелой злобы.

- Явилась, шлюха! - раздался из кухни рык, от которого стены дома, казалось, содрогнулись.

На пороге кухни показался отец.

Его лицо было багрово-красным, одутловатым, тяжёлый взгляд мутных глаз с налитыми кровью белками сфокусировался на мне. Он был в одной майке и трениках, от него разило водкой за версту - очевидно, пить он начал ещё в дороге, а дома просто догнался до кондиции.

Мать сидела за столом, подперев щёку кулаком, перед ней стояла пустая рюмка. Она даже не повернула головы в мою сторону, лишь процедила:

- Шаталась где-то полвечера. А дома печь не топлена, жрать не наварено.

- Я... я в б-библиотеке... к-контрольная з-завтра... - попыталась выдавить я, вжимаясь спиной в запертую входную дверь и выставляя перед собой рюкзак как единственный щит.

- В библиотеке?! - отец сделал два тяжёлых, шатающихся шага ко мне.

Его рука метнулась вперёд быстрее, чем я успела присесть. Он сгрёб воротник моей куртки, с силой рванул на себя и приложил меня затылком о деревянный косяк двери. В глазах полыхнуло белым, в ушах зазвенело.

- Мне соседи сказали, ты с какой-то девкой богатой у витрин крутилась! В тряпках вырядилась, смеялась на всю улицу! - орал он прямо мне в лицо. - Мать больная из района еле доехала, а ты хвостом крутишь?! Медаль она захотела?! В Питер собралась сбежать, бросить нас тут подыхать?!

- П-п-пап... п-пожалуйста... - взмолилась я, чувствуя, как по щекам текут горячие слёзы.

- Заткни пасть, тварь заикающаяся! - взревел он.

В его пьяном мозгу замкнуло окончательно. Он сорвал с меня куртку одним рывком, швырнув её в угол. Затем его пальцы вцепились в мой серый шерстяной свитер. Ткань с треском подалась, когда он сдёрнул его через голову, оставив меня в одной тонкой хлопковой белой майке на бретельках.

- Сергей, холодно в доме, вышвырни её нахрен, пусть проветрится! - крикнула из кухни мать.

- Разувайся! - рявкнул отец, выкручивая мне руку за спину.

- П-папа, н-нет! Т-там же м-мороз! Пожалуйста, н-не надо! - закричала я, задыхаясь от ужаса.

Но для него мои мольбы были пустым звуком. Он с силой наступил своим тяжёлым ботинком мне на пятку, заставляя скинуть сапоги. Я осталась босиком - голые ступни коснулись ледяного пола прихожей.

Отец распахнул заднюю дверь, ведущую в глухой двор к старому сараю, и с силой вытолкнул меня в темноту.

Я не удержалась на ногах. Обледенелые ступени крыльца сбили мне колени, и я скатилась прямо в сугроб.

Хлоп!

Дверь закрылась. Тяжёлый железный засов со скрежетом встал на место.

- До утра будешь сидеть, мразь! - донеслось из-за толстых досок. - Может, мозги на место встанут!

Наступила тишина.

Страшная, леденящая, абсолютная тишина зимней ночи.

Первые несколько секунд я даже не понимала, что происходит. Но затем мороз обрушился на меня всей своей сокрушительной мощью.

Минус двадцать два.

Снег под моими босыми ногами обжигал сильнее раскалённого железа. Кожа на ступнях моментально побелела, потеряв чувствительность. Тонкая ткань майки ни от чего не защищала - ледяной ветер, ворвавшийся во двор, моментально прошил её насквозь, коснувшись голой спины и живота.

- М-мама... - сипло вырвалось из моего горла.

Я подползла к двери, забарабанила кулаками по доскам, но за дверью никто даже не шевельнулся. Через минуту свет на кухне погас. Они легли спать. Они просто оставили меня умирать на снегу.

Опираясь на окровавленные колени, едва чувствуя ноги, я поползла в сторону старого деревянного сарая. Там, между бревенчатой стеной и покосившимся забором, была узкая щель, куда почти не задувал свирепый ветер.

Я забилась в этот угол. Подогнула ноги к груди, пытаясь укрыть голые ступни остатками тонких штанов. Обхватила себя руками за плечи. Моя кожа покрылась крупными пупырышками, а затем тело прошила первая волна диких, неконтролируемых судорог.

Мышцы сокращались так сильно, что мне казалось, кости вот-вот сломаются изнутри. Челюсти выбивали сумасшедшую дробь: клац-клац-клац-клац. Зубы с силой впивались в нижнюю губу, прокусывая её до крови, но я даже не чувствовала боли - губы моментально онемели.

Время перестало существовать.

Оно растянулось в бесконечную пытку. Каждый вдох давался с трудом - ледяной воздух обжигал трахею и лёгкие, заставляя меня глухо, сухо кашлять.

Один час.

Боль в ступнях сменилась странным жжением, а затем... исчезла совсем. Я больше не чувствовала пальцев ног.

Два часа.

Снег продолжал падать. Крупные хлопья опускались на мои обнажённые плечи, на мокрую от испарины майку, на выбившиеся из пучка светлые волосы. Снежинки больше не таяли. Моё тело остывало настолько стремительно, что снег просто лежал на моей коже белой коркой.

Три часа ночи.

Судороги начали затихать. Мышцы больше не могли дрожать - у тела закончились запасы энергии. На смену невыносимой боли пришла страшная, вязкая тишина.

Мне стало... тепло.

Я знала из уроков биологии, что это значит. Парадоксальная реакция организма перед смертью. Когда сосуды расширяются, отдавая последнее тепло к коже, и замерзающему человеку кажется, что мороз отступил.

Веки налились свинцом. Перед глазами поплыли странные круги.

Я закрыла глаза, прислонившись затылком к обледенелым брёвнам сарая.

В голове не осталось ни страха, ни обиды.

Было только одно тихое желание: пусть это закончится.

«Господи... пожалуйста... если ты есть... пусть это просто закончится сегодня. Я больше не могу. Я так устала. Я не хочу завтра просыпаться... Просто забери меня...»

Я шептала эту молитву неподвижными губами, чувствуя, как сознание медленно проваливается в мягкую, тёмную вату. Образ Санкт-Петербургского университета, Васильевского острова, шум Невы - всё это блекло, растворялось в морозном мареве.

И вдруг... в этой надвигающейся тьме перед моим внутренним взором возникло лицо.

Не отца. Не матери.

Марк.

Его тёмные глаза, смотрящие на меня с парты. Его горячая, сильная ладонь, накрывающая мою дрожащую руку. И его низкий, спокойный голос, звучащий прямо над ухом:

«Не торопись. Говори медленно. Я начал уже понимать тему...».

Этот голос отозвался в затухающем сознании неожиданным толчком.

«Нет. Я не должна здесь сдохнуть. Не у этого сарая. Не сегодня».

Я резко распахнула глаза, закашлявшись, вдохнула колючий морозный воздух и заставила себя пошевелить плечами. Слёзы замерзли на моих ресницах. Я продолжала дышать. Один вдох. Ещё один. До самого рассвета.

----------

Железный засов на двери крыльца с громким скрежетом отодвинулся в семь утра.

На порог вышел отец с сигаретой в зубах. Увидев в углу сарая скрюченную фигуру, засыпанную снегом, он сплюнул в сторону и бросил сквозь зубы:

- Вставай, шлюха. Хватит придуриваться. В школу опоздаешь - мать со свету сживёт.

Я не смогла встать на ноги. Они не слушались. Ступни были белыми, твёрдыми, как лёд. Я смогла только сползти с сугроба на четвереньках. Цепляясь онемевшими пальцами за обледенелые ступени крыльца, сдирая кожу на коленях, я буквально вползла в тёплую прихожую.

Тепло дома отозвалось во всём теле дикой, адской болью. Кожу на ногах и руках словно начали сдирать заживо тупым ножом. Это было оттаивание.

Отец даже не посмотрел на меня - он ушёл на кухню пить рассол.

Я заперлась в своей комнатке. Моё тело трясло крупной, лихорадочной дрожью. Кожа пылала - температура поднялась мгновенно, под сорок градусов. В висках стучали тяжёлые молоты, горло драло так, будто туда насыпали битого стекла, а перед глазами плыли цветные круги. Меня тошнило от слабости.

Но я знала: если я останусь дома - отец продолжит издеваться. А если пропущу школу - завуч узнает, отменит репетиторство с Марком и заберёт медаль.

Я должна была идти.

Мой серый свитер валялся на полу в прихожей - грязный, разорванный у ворота, залитый вчерашним соком. Надевать его было нельзя.

Дрожащими, плохо гнущимися пальцами я открыла старый шкаф и достала с дальней полки свой второй свитер.

Он был тёмно-синим. Таким же огромным, бесформенным, грубой деревенской вязки, с высоким воротом до самого подбородка. Я натянула его через голову. Плотная синяя шерсть скрыла багровые следы от пальцев отца на моих плечах и синеву на ключицах.

Кое-как натянув колготки и три пары тёплых носков, чтобы хоть как-то втиснуть распухшие ступни в старые зимние сапоги, я собрала волосы. Пучок на этот раз получился кривым, слабым - руки отказывались подниматься выше головы, плечевые суставы ломило от дикого жара.

Уже перед самым выходом, когда я сидела на кровати и пыталась перевести дыхание, мой телефон на столе коротко завибрировал.

На экране зажглось уведомление из мессенджера.

Я нахмурилась, дрожащими пальцами разблокировала экран. Это было сообщение не от Миры.

Это был Илья.

С Ильёй я познакомилась в интернете пару недель назад, в закрытой группе для абитуриентов, поступающих на филологию и журналистику в Санкт-Петербург. Илье было девятнадцать лет, он уже учился на втором курсе журналистики СПБГУ. В ту ночь, когда мне было невыносимо страшно после очередной ссоры родителей, я наткнулась на его пост с советами по подготовке к вступительным экзаменам и рискнула написать в комментарии вопрос. Он ответил сразу. А потом перешёл в личные сообщения.

Илья был моим секретом. Моей параллельной реальностью. В переписке с ним я не заикалась. Экран телефона не знал про мои синяки, про растянутый свитер и про то, что меня выгоняют на мороз. Для него я была просто умной, начитанной девушкой Евой, которая мечтает о Питере и отлично размышляет о литературе Серебряного века. Илья часто писал мне между своими парами, рассказывал про дожди на Васильевском острове, про преподавателей, присылал фотографии заснеженной Набережной Мойки и подбадривал перед экзаменами.

Я открыла диалог.

«Привет, Ева! Как настрой перед контрольной? У нас в Питере сегодня метель страшная, Неву совсем занесло. Надеюсь, у вас там теплее. Не забывай дышать ровно, ты со всем справишься. Напиши, как освободишься!»

Глядя на эти строчки, я невольно слабо улыбнулась. Его слова, пришедшие из того самого далекого, светлого города моей мечты, на секунду заставили тупую боль в теле отступить.

Я быстро выстучала занемевшими пальцами ответ:

«Привет, Илья. Спасибо за поддержку. У нас тоже мороз. Я уже иду в школу. Постараюсь написать после уроков. Позже расскажу что было».

Убрав телефон в карман синего свитера, я схватила рюкзак и выскользнула из дома, пока мать не вышла из спальни.

----------

Дорога до школы в это утро казалась мне бесконечным путем.

Каждый шаг отдавал острой болью в подошвах, словно я шла босиком по битому стеклу. Лихорадка сжигала меня изнутри: мороз на улице больше не казался холодным, мне было невыносимо, удушливо жарко, лицо пылало, а дыхание вырывалось из груди тяжелым, прерывистым свистом. Меня шатало из стороны в сторону. Несколько раз я едва не упала в сугроб, но хваталась за заборы и упрямо шла дальше.

«Дойти. Просто дойти до кабинета. Написать срез. Выжить».

Когда передо мной наконец показались массивные стеклянные двери школы, часы на фасаде показывали без десяти восемь.

Я толкнула тяжелую створку и переступила порог школьного вестибюля.

Внутри было шумно, душно и светло. Десятки учеников толпились у гардероба, смеялись, переобувались, звенели ключами. Я сделала шаг по мокрому от растаявшего снега кафелю, чувствуя, как пол под ногами начинает медленно крениться вправо. Голова кружилась так сильно, что очертания людей расплывались в серые пятна.

Я машинально поправила высокий воротник темно-синего свитера, натянув рукава до самых пальцев, и подняла мутный, лихорадочный взгляд.

И замерла.

Прямо напротив входа, прислонившись спиной к широкой мраморной колонне у расписания, стоял Марк.

В своей расстегнутой черной куртке, с перекинутой через плечо спортивной сумкой. Он держал в руке стаканчик с кофе и слушал какого-то парня из своей баскетбольной команды, лениво кивая.

Но стоило мне сделать шаг внутрь фойе, как Марк словно почувствовал мое присутствие.

Он резко повернул голову.

Его взгляд нашел меня моментально.

И этот взгляд заставил воздух между нами зазвенеть от невыносимого, физически ощутимого напряжения.

Марк замолчал на полуслове. Парень рядом с ним что-то продолжал говорить, но Власов его больше не слышал. Его темные, почти черные глаза расширились, впиваясь в меня с пугающей, сокрушительной силой.

Он увидел всё. Сразу. В одну секунду.

Он увидел мой новый темно-синий свитер вместо привычного серого.

Увидел мои неестественно, мертвенно-бледные щеки, на которых горел нездоровый, пунцовый лихорадочный румянец.

Увидел мои потрескавшиеся, разбитые до крови губы, судорожно хватающие воздух.

И мои глаза - больные, мутные, блестящие от запредельной температуры, в которых сквозило такое запредельное отчаяние и физическая боль, какую невозможно было скрыть ни за какой шерстью.

Стаканчик с кофе в руке Марка дрогнул. Я увидела, как побелели его пальцы, как напряглись мышцы на его шее, а на скулах заходили каменные желваки. В глубине его черных глаз вспыхнула дикая, опасная, почти звериная искра ярости и глухого, непонимающего ужаса. Он сделал едва заметное движение плечом вперед, словно собирался сорваться с места и подойти ко мне прямо сейчас, на глазах у всей толпы.

Но я не могла оставаться на месте. Я чувствовала: еще пара секунд - и мои подкосившиеся ноги просто перестанут держать тело, и я рухну на этот мокрый кафель прямо к его ногам.

Я не отвела взгляда. Я держала его глаза своими ровно одно бесконечно долгое, разрывающее сердце мгновение.

Без слов. Без единого звука.

А затем, сжав зубы до скрежета, я просто заставила свое ватное тело сделать шаг вперед.

Я прошла мимо него.

Мимо колонны. Мимо его тяжелого запаха табака и морозной кожи. Мимо его ошеломленного, застывшего взгляда, который жег мою спину сквозь темно-синюю шерсть свитера словно раскаленное железо.

Я не обернулась. Опираясь рукой о холодную стену коридора, я медленно побрела по лестнице наверх, к своему кабинету.

----------

Жду всех в своём тг-канале, вся информация там.
https://t.me/natasumar01