16

Джун Ён резко встал — стул чуть скрипнул, будто даже он удивился этой внезапной резкости. Он не хотел говорить с сестрой о Суён. Не потому что это было больно, а потому что эта боль вдруг смешалась с чем–то другим — с той самой старой обидой, которая копилась годами: на родителей, на эту привычку держать всё в себе, пока не прорвётся чем–то резким и неправильным. И вот оно прорвалось

–Джун Ён! — голос Ёнхи дрогнул, и в нём было столько детского, беспомощного страха, что он даже не успел дойти до двери. –Ты меня ненавидишь?

Он замер, сжал кулаки, будто пытался удержать внутри то, что уже сорвалось с языка. Но не удержал. И вместо того чтобы сказать «нет, конечно нет», вместо того чтобы подойти и просто обнять её, как делают, когда человеку больно, он вытолкнул наружу самое страшное, самое режущее:

–Наверно, поэтому и погиб Хён Ук

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. И тут же он сам понял, что переступил черту, за которую нельзя. Но было поздно. Он резко вышел из палаты, не хлопнув дверью — это было бы слишком громко для этого места — но так, что холод от этого ухода ударил по комнате, как сквозняк. Ёнхи замерла. На секунду она даже перестала дышать, будто тело само пыталось спрятаться от этих слов, сделать вид, что она их не услышала. Но услышала. И они впились в неё глубже любого удара. По её глазам медленно, одна за другой, покатились слёзы. Не рыдания, не крик — а тихие, горькие слёзы, которые приходят, когда тебя ранит не чужой человек, а свой. Тот, кто должен был сказать: «Ты ни в чём не виновата». Тот, кто должен был стать стеной между ней и этой болью. Она не пыталась их вытереть. Просто лежала и смотрела в потолок, будто там можно было найти хоть какое–то объяснение: почему самые близкие умеют бить точнее всех? Почему вместо поддержки достают из кармана самое острое и бросают, не глядя? А в коридоре Джун Ён шёл, не видя ничего перед собой. Он шагал быстро, будто хотел убежать не от Ёнхи, а от самого себя — от того, кем он только что стал в её глазах. Он сжимал кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони, но эта физическая боль была ничто по сравнению с той, что нарастала внутри, тяжёлой, тошнотворной волной

***

Наступила ночь. Больничные коридоры погрузились в ту особенную тишину, которая бывает только в больницах: не безжизненную, а будто собранную из приглушённых шагов, редких голосов медсестёр и ровного писка приборов. За окнами давно погасли огни города, и лишь редкие фары машин скользили по асфальту, как далёкие, чужие искры. Ёнхи не спала. Слова, брошенные Джун Ёном, всё ещё бились в её голове, тяжёлые и острые, словно осколки. Но хуже слов была собственная, давно въевшаяся в душу вина — та, что не давала ей дышать спокойно. Она винила себя в смерти Хён Ука: за то, что не оказалась рядом в тот момент, когда ему было тяжелее всего; за то, что не заметила, как он умирал внутри, день за днём, ничего ей не говоря. Ей казалось, что если бы она была внимательнее, если бы просто спросила: «Что с тобой?» — всё могло бы быть иначе. Она лежала, глядя в тёмный потолок, и пыталась не плакать, потому что слёзы не помогали, они только делали эту пустоту глубже. Она сжимала пальцами край одеяла, будто пыталась удержать себя на месте, не дать себе сорваться в ту самую тёмную яму, куда её тянуло

Все уже ушли. Коридор опустел, и в этой тишине было что–то непривычное — будто больница наконец–то выдохнула после долгой, тяжёлой ночи. Джун Ён спал в коридоре, свернувшись на неудобном стуле, прижав плечо к стене. Он не хотел уходить, даже когда Суён твёрдо сказала: «Сейчас ей нужно не твоё чувство вины, а твой сон. Если ты будешь падать от усталости, ты ничем ей не поможешь». Он кивнул, не споря, и остался, будто сам себе назначил этот пост — быть здесь, даже если просто спишь. Словно забыв что днём сказал своей сестре

Хва Джин и Хан Рим вышли из больницы. Сначала просто до ближайшего автомата с кофе — потому что после ночи, когда каждая минута тянулась как час. А в коридоре, прямо у двери её палаты, на неудобных пластиковых стульях, спал Джун Ён, неловко склонив голову, прижав плечо к стене. Его лицо, обычно собранное и строгое, сейчас выглядело моложе, уязвимее — будто сон стёр с него ту броню, которую он носил годами. Тишина в коридоре была не пустой. В ней слышалось дыхание мужчины

У Суён была ночная смена. Она сидела в ординаторской, склонившись над пачкой бланков, и выводила аккуратные, почти одинаковые строчки — назначения, отметки о состоянии, краткие выводы. Экран монитора отбрасывал на её лицо холодный голубоватый свет, подчёркивая тёмные круги под глазами. Время от времени она откладывала ручку, потирала веки, будто пыталась стереть из головы усталость, и снова бралась за бумаги. Ужасно хотелось спать — так, чтобы просто опустить голову на сложенные руки и отключиться хотя бы на десять минут. Но работа есть работа: пока кто–то спит на неудобных стульях в коридоре, кто–то должен следить, чтобы всё шло как надо

Иногда самое худшее — это боль внутри сердца. Не физическая, а душевная, та, что не оставляет синяков, не видна на рентгене, не прописывается в графе «диагноз». Её нельзя зашить, нельзя перевязать, нельзя дать таблетку и сказать: «К утру пройдёт». Она просто живёт в тебе, тихая, настойчивая, и каждый раз, когда тебе кажется, что ты справился, она возвращается и шепчет: «А ты уверен?» И это было самое ужасное, что сейчас было у Ёнхи. Не больница, не капельница, не тупой шум приборов. А вот это: тёмная, вязкая тяжесть где–то под рёбрами, которая не отпускала ни на секунду, даже когда она улыбалась друзьям, даже когда кивала Хан Рим. Всё это время боль была тут, рядом, сидела на краю кровати, как незваный гость, которого нельзя прогнать, потому что он — часть тебя. Она лежала в темноте, слушая ровное пиканье монитора, и думала. Слова брата ужасно въелись в её сознание. Она думала о том, что бывает, когда боль становится невыносимой. Когда она заполняет всего тебя, от кончиков пальцев до корней волос, и нет ни одного уголка, где можно от неё спрятаться. Уже сев, она чувствовала, как паника охватывала её всё сильнее и сильнее — не как мысль, а как что–то физическое, будто кто–то обхватил её за горло и медленно, неумолимо сжимал. Душила изнутри. Как бы она ни пыталась прийти в себя — дышать, считать, вспоминать всё, чему её учили — ничего не получалось. Всё становилось хуже и хуже. Она встала. Ноги коснулись холодного пола, и от этого холода стало ещё страшнее, будто пол был частью того мира, который хотел её забрать. Она начала ходить по палате — туда, сюда, туда, сюда — словно ноги не могли устоять, словно в движении можно было найти хоть какую–то опору. Но опоры не было. Была только эта дикая, бесконечная, давящая тяжесть внутри, которая не отпускала, не давала дышать, не давала думать

Она резко замерла. Посмотрела в окно — там, за стеклом, был ночной город, тёмный, чужой, безразличный. Огни фонарей дрожали, будто и им было не по себе. А потом перевела взгляд на свою руку. На запястье. На кожу, тонкую, бледную, с едва заметными венами, проступавшими под ней. Разум не слышал. Не слышал ровного писка монитора, не слышал приглушённого дыхания спящих в коридоре, не слышал далёкого гула лифта. Только дикая боль внутри — и больше ничего. И всё. Тут же, в секунду, окно разлетелось на мелкие осколки. Звук был такой, будто мир треснул пополам — резкий, звонкий, разрезавший тишину больницы от этажа к этажу. Стекло брызнуло во все стороны, мелкое, сверкающее в свете фонарей, как россыпь холодных звёзд. Больница словно проснулась. Джун Ён дёрнулся на стуле, открыл глаза взгляд метнулся к двери палаты Ёнхи, из–за которой не доносилось ни звука. Суён резко подняла глаза от бланков, чуть не уронив ручку. Звук разбитого стекла был таким отчётливым, таким неправильным в этом месте, где каждый звук имеет своё значение, что она не стала думать, не стала гадать. Она уже вышла из ординаторской, быстрым, почти бегом шагом преодолела коридор, и увидела: спину Джун Ёна у двери её пациентки

Суён подошла к двери палаты, и на секунду замерла. В руках Ёнхи был осколок стекла — крупный, с острым, неровным краем, блестевший в тусклом свете ночника. Окно было разбито, мелкие кусочки валялись на полу, хрустели под ногами, как иней. Стекло в руках девочки было острым, таким острым, что Суён видела, как оно уже впивается в кожу, как на кончиках пальцев Ёнхи проступают алые капли. И Ёнхи словно хотела себя порезать — прямо по горлу, держа осколок у шеи, глядя на двух взрослых, что стояли в дверях. Суён казалось, замёрла от оцепенения и шока. На долю секунды — не больше — всё внутри неё обмякло, будто пол ушёл из–под ног. Но только на долю секунды. Она опередила Джун Ёна. Он сам удивился её реакции — она не крикнула, не бросилась, не стала звать на помощь. Она просто шагнула вперёд, быстро, но без рывка, и перехватила руку Ёнхи — ту, что сжимала осколок — удерживая её у запястья, крепко, но не выкручивая. Смотрела ей прямо в лицо. По глазам Ёнхи стекали слёзы — не те, что катятся тихо, а те, что стоят, не падая, как вода, готовая перелиться через край. Слёзы сломанной девочки

–Ёнхи, отдай мне стекло — голос Суён был спокоен. Даже слишком спокоен, даже слишком добр, как будто она говорила не с пациенткой, а с родным человеком, с тем, кого знала всю жизнь
–Я не хочу так жить!! — резко закричала Ёнхи, и этот крик был не от злости, не от каприза, а от боли, которая наконец–то нашла выход, как вода, прорвавшая плотину
–Что ты такое говоришь? — смотрела ей в глаза Суён, не отводя взгляда, не моргая, будто пыталась через эти глаза дотянуться до того, что ещё оставалось внутри Ёнхи живого
–Я так больше не могу!! — кричала девушка, а по глазам стекали жгучие, горячие слёзы, от боли, от бессилия, от того, что внутри всё горело и не гасло. Глаза были красными, воспалёнными

Рука Ёнхи резко дёрнулась, вырвавшись из хватки Суён. Джун Ён увидел, как его сестра резко повела осколком к себе — к шее, быстро, как дёргают ножом — но вторая рука Суён перехватила. Мгновенно. Так, будто она ждала этого, будто знала, что будет именно так. Перехватила за запястье второй рукой, тут же обхватила Ёнхи за спину, притянула к себе, прижала, словно пыталась спрятать, укрыть, удержать — свою пациентку, сестру своего бывшего. Руки, в которых был осколок, оказались прижаты между ними, где–то на уровне пояса. Рук уже не было видно из–за спины Суён. Только вдруг — капля. Тёмная, тяжёлая, упала на белый пол. Потом ещё одна. И ещё. Кровь начала капать, ровно, ритмично, и по этому звуку невозможно было понять — чья это кровь, куда вонзился осколок, кого он режет.
Были слышны жуткие, горькие слёзы Ёнхи — не рыдания, а какой–то надрывный, хриплый плач, как у человека, у которого уже не осталось сил, но слёзы не останавливаются

–Тише, тише — гладила её рукой по волосам Суён, и голос её не дрогнул, не сорвался. –Всё будет хорошо

И она не отпускала. Держала, прижимала к себе, укачивала, как укачивают тех, кого нужно вернуть обратно. В дверях появились Хва Джин с Хан Рим. Они вернулись из магазина, тихо, не ожидая ничего — просто шли по коридору, и у двери палаты увидели Джун Ёна. Он стоял, вжавшись спиной в стену, бледный, с раскрытыми глазами, в которых застыл ужас.
Хва Джин подошёл, заглянул в палату — и замер. Он увидел Суён, которая стояла, прижав к себе Ёнхи, обхватив её, удерживая. Увидел, как по полу, по белым плиткам, стекает кровь. Тёмные капли, одна за другой, медленно расползаясь. Не было понятно абсолютно ничего: куда вонзился осколок, чья это кровь, насколько глубоко. Видны были только спина Суён, дрожащие плечи Ёнхи и кровь. Кровь на полу, которая капала, капала, капала, как часовой механизм, отсчитывающий секунды.
Хан Рим встала рядом с Хва Джином и тоже увидела. Пакет с покупками чуть дрогнул в её руках, но она удержала. Не уронила. Лишь побледнела и прижала губы, чтобы не выдать ни звука. Хва Джин не двигался. Он стоял и смотрел, и внутри него всё сжималось от бессилия: он не знал, что происходит. Только смотрел, как Суён держит Ёнхи, как гладит по волосам, как шепчет: «Тише, тише» — и как кровь продолжает капать на пол. Ёнхи уткнулась ей в плечо, вцепившись пальцами одной рукой в ткань халата так, будто это был единственный якорь в мире, который стремительно рушился вокруг неё. И этим спасательным кругом стал не только Хва Джин — не его привычная, надёжная сила, не его молчаливое «я тут», на которое она стала с недавних пор опираться. Теперь рядом было ещё что–то: тепло чужого, но того кто прибежал к ней. Спасательным кругом стала Пэк Суён — врач, которую Ёнхи толком не знала. Бывшая её брата