15

Хва Джин молчал, всё так же пристально глядя на неё, и в его голове крутился один вопрос, который он не мог не задать: почему она просит именно его? Почему не родителей, не Джун Ёна? Почему человека, который для Ёнхи — просто учитель?

–Почему вы просите меня об этом? — спросил он, и в его голосе не было ни защиты, ни вызова, только честное, прямое недоумение человека, который не привык, чтобы на него возлагали такую ответственность вот так, запросто, посреди больничного двора

Суён чуть опустила взгляд, будто на секунду ушла куда–то в себя, в те воспоминания, которые она обычно держала за закрытой дверью. Потом снова подняла глаза — уже не такие спокойные, а с чем–то тёплым и одновременно печальным в глубине

–Потому что она девочка, которой нужна помощь — говорила она. –А Джун Ён...

Она замерла, будто само имя застряло в горле, будто произнести его вслух — значит снова почувствовать то, что она так старательно прятала все эти годы. Потом медленно, словно через силу, закончила:

–Сомневаюсь, что сможет это сделать. В таких вопросах должен защищать не человек, который просто рядом, а тот, кто знает, как это делается. Тот, кто не отступит. Джун Ён — хороший. Но он... он не из тех, кто может встать между ней и теми, кто делает ей больно. Он не умеет. А вы — умеете

Хва Джин стоял неподвижно, будто каждое её слово ложилось на него тяжёлым, но не чужим грузом. Не потому что она была права, а потому что он и сам это знал: Ёнхи нуждалась не в жалости, не в сочувствии, не в мягких словах, а в ком–то, кто просто встанет впереди и скажет: «Через меня не пройдёшь»

–Вы много знаете про Джун Ёна — тихо, без упрёка, просто констатируя, произнёс он
–Достаточно — ответила Суён, и в этом «достаточно» была целая история, которую она не собиралась рассказывать. –Чтобы понимать: он не справится. Не потому что не хочет, а потому что не знает как. Он... он другой. Он из тех, кто любит громко, но защищает тихо. А ей сейчас нужен кто–то, кто сможет и то, и другое
–И этим человеком являюсь я? —усмехнулся Хва Джин в своей привычной манере — коротко, без веселья, скорее как броня, чтобы спрятать то, как сильно её слова его задели
–Да — твёрдо кивнула Суён, не поддаваясь на эту усмешку, не позволяя ей стать поводом свернуть разговор. –А если бы вы им не были, то и вас бы здесь не было. Вы бы не стояли тут. Вы бы уже ушли
–Ёнхи — тут неожиданно влез к ним Джун Ён. Он только сейчас заметил двоих — Хва Джина и Суён, — и голос его прозвучал как–то слишком громко, слишком отчаянно, будто он пытался этим звуком пробиться сквозь стены больницы. От этого оба — и Хва Джин, и Суён — резко повернулись к нему

Джун Ён стоял в нескольких шагах от них

–Можно поговорить?

Суён чуть помедлила, оценивая его, как врач оценивает состояние пациента: не по словам, а по тому, как он дышит, как сжимает кулаки, как взгляд мечется, не находя опоры. Потом она медленно, но твёрдо кивнула Хва Джину

–Я вам всё сказала — спокойно повторила она, обращаясь к Хва Джину. –Пойдём поговорим

Суён подошла к Джун Ёну, чуть кивнув в сторону тихой скамейки у дальнего края площадки — туда, где кусты почти смыкались над дорожкой и казалось, что ты отделён от всей этой больничной суеты тонкой зелёной завесой. Они отошли не так далеко, но достаточно, чтобы их разговор перестал быть достоянием, и оставались между ними двумя.
Джун Ён сел на скамейку, будто ноги наконец–то перестали его держать. И сама Суён села к нему. Хва Джин ещё секунду постоял, глядя им вслед. Он не пытался подслушать, не тянулся взглядом туда, где они сели. После уже мужчина шагнул обратно к дверям больницы

–Вижу, что в жизни у тебя все хорошо — смотрел ей в глаза Джун Ён, будто пытался сквозь эту её спокойную уверенность разглядеть ту самую девушку, которую когда–то знал
–Неплохо — кивнула она спокойно, чуть склонив голову, будто сама проверяла, правда ли это слово подходит к её нынешней жизни. –Работаю хирургом, все хорошо
–У тебя действительно все хорошо? — словно не хотел в это верить Джун Ён. В его голосе не было упрёка, только тихая, упрямая надежда, что если он спросит ещё раз, то услышит наконец что–то настоящее. Ведь у него самого всё было иначе: дни, которые тянулись, как резина, ночи, когда он лежал и смотрел в потолок, думая, что где–то есть ответ на вопрос: «почему она его бросила на выпускном?»

Суён чуть нахмурилась, будто этот вопрос царапнул её

–К чему ты это? — смотря на бывшего, она не понимала, что он хочет от неё услышать

Мужчина смотрел на неё молча, словно не знал, что и сказать, чувствуя, как снова перед ней он слабеет. Он опустил глаза, потом снова поднял — и в этом движении было столько напряжения, столько лет, прожитых с этим вопросом внутри

–Почему ты тогда бросила меня? — глядя ей прямо в глаза, он хотел найти ответ. Этот вопрос мучил его чуть ли не всю дальнейшую жизнь. Да, он учился дальше, работал, стал состоявшимся мужчиной, и были другие девушки, а потом и женщины в его жизни — но ни одна из них не стирала ту самую первую боль, которая так и осталась где–то под рёбрами, тихая и упрямая, как старый шрам

Суён замерла. На секунду её профессиональная выдержка, и в глазах мелькнуло что–то такое, что Джун Ён раньше никогда не видел — не равнодушие, не холодность, а глубокая, почти физическая усталость

–Зачем сейчас этим задаваться? — спросила она, и голос её чуть дрогнул, будто слово царапнуло горло. –Мы же уже не школьники
–Ты всегда была такой — усмехнулся Джун Ён с той самой горечью, которая появляется, когда пытаешься спрятать обиду за иронией. –Всё решаешь сама
–Прекращай — покачала головой Суён спокойно, но твёрдо, не собираясь дальше продолжать этот разговор. Она уже встала, расправила халат, будто этим простым движением возвращала себе ту самую профессиональную броню, без которой в её работе нельзя. –Мне нужно идти

Джун Ён хотел пойти за ней, хотел сказать хоть что–то, что остановит это холодное «мне нужно идти», которое звучало как окончательная точка. Но не мог. Слишком было тяжело. Он остался сидеть на скамейке, чувствуя, как воздух между ними становится гуще, будто каждое невысказанное слово оседает в нём свинцовой пылью

Хва Джин уже был в палате Ёнхи. Он сидел у кровати, не шевелясь, будто боялся спугнуть ту самую хрупкую тишину, в которой Ёнхи будто возвращалась к жизни: её дыхание стало ровнее, лицо чуть порозовело, а пальцы, лежавшие поверх одеяла, уже не были такими безжизненно холодными. И вдруг дверь резко распахнулась — не осторожно, как открывали все в больнице, стараясь не шуметь, а по–юношески порывисто, будто за ней пряталось столько тревоги, что её уже нельзя было держать внутри. В палату ворвались Хэ Сон, Юн Хо и Наён — её новые школьные друзья. Они влетели все разом, будто боялись, что если остановятся хоть на секунду, то страх снова схватит их за горло и не даст сделать ни шага

–Ёнхи! — выдохнула Наён, и голос её дрогнул, сорвавшись с крика на шёпот, когда она увидела подругу на больничной кровати. –Мы... мы только сегодня утром узнали. Учитель сказал, что авария... что всё серьёзно...

Юн Хо застыл в дверях, будто не решался войти, будто боялся, что сам факт его присутствия здесь — в этом стерильном, пугающем месте — сделает всё слишком настоящим. Хэ Сон, обычно самый шумный и неугомонный, сейчас выглядел непривычно тихим. Он сжимал в руках какой–то пакет, будто этот свёрток был единственным, что удерживало его от того, чтобы просто рухнуть на пол от облегчения: она жива. Хва Джин не вскочил, не бросился их останавливать, не зашипел «тише!». Он просто медленно поднялся со стула, не отводя взгляда от ребят

–Да все хорошо — снова тихо, но уже чуть твёрже повторила Ёнхи, будто хотела не просто успокоить их, а доказать самой себе, что она и правда справляется. –Я в порядке
–Да кто вообще этим водителям права раздают?! — не унимался Хэ Сон, и в его возмущении было столько юношеской злости, что даже в стерильной палате оно звучало почти как защита: если он злится на водителя, значит, он не даёт беде стать чем–то обычным, будничным
–Сам же хочешь на права сдавать — усмехнулся Юн Хо, и в этом подначивании не было ни насмешки, ни желания сбить с него пар. Наоборот — это был тот самый привычный язык, на котором они говорили каждый день: через шутки, через подколы, через «да ладно тебе, не кипятись»

Хэ Сон на секунду замер, будто только сейчас понял, как громко он говорит, и тут же сбавил тон, неловко почесав затылок

–Ну, я–то буду смотреть по сторонам! — буркнул он, уже тише

Ёнхи чуть улыбнулась — не широко, не во весь рот, а так, как улыбаются, когда внутри становится чуть легче от того, что рядом есть те, кто остаётся собой даже в больнице

–Это твои друзья? — чуть наклонив голову, тихо спросила Хан Рим, будто хотела убедиться, что эти трое — не просто ребята из класса, а те самые, ради кого Ёнхи старалась держаться
–Да — кивнула Ёнхи, и в этом коротком слове было столько тепла, что оно словно согрело даже прохладный воздух палаты

Наён, до этого стоявшая чуть позади, будто не решаясь подойти слишком близко, теперь шагнула вперёд и осторожно села на край кровати, стараясь не задеть провода

Хва Джин стоял чуть в стороне, наблюдая за ними. Он видел, как эти трое не пытаются говорить «всё будет хорошо», как не делают вид, что ничего не случилось. Они просто ворвались сюда со своим шумом, со своими обидами на водителей, со своими старыми подколками — и этим самым вернули Ёнхи кусочек обычной жизни. От этого ему стало спокойнее. Не потому что опасность исчезла, а потому что теперь он знал: она не одна. Он чуть кивнул Хан Рим — не словами, а взглядом: давай выйдем, пусть они поговорят. Не как взрослые, которые всё контролируют, а как друзья, которым можно просто быть рядом. Хан Рим поняла сразу. И двое вышли. В палате резко стало шумно — Хэ Сон всё ещё возмущался про водителей, Юн Хо подначивал его насчёт будущих прав, а Наён тихо, но настойчиво просила: «Хватит уже, можете успокоиться». Но в этом шуме не было ничего тяжёлого: он был живой, тёплый, будто комната наконец–то перестала быть больничной и снова стала местом, где можно быть собой. И все понимали, что это даже хорошо. Значит, у Ёнхи есть те, кому она нужна. День тянулся медленно, но ровно. Сначала ушли медсестры после вечернего обхода, потом, когда солнце уже садилось и длинные тени легли на пол коридора, потихоньку разошлись и друзья. Когда дверь за ними закрылась, в палате повисла другая тишина — не пустая, а будто уставшая от эмоций. Хан Рим с Хва Джином никуда не уходили. Они остались в больнице: оба находились в коридоре Хан Рим устроилась на неудобном пластиковом стуле у окна, хотя хотелось ей что–нибудь перекусить после уже листала что–то в телефоне. Хва Джин спокойно сидел у двери. Всё вроде было хорошо. Словно так и должно было быть. Но никто не знал, что происходило внутри Ёнхи

Она лежала с прикрытыми глазами, делала вид, что дремлет, чтобы никого не тревожить, чтобы все думали: «Она отдыхает, ей лучше». А внутри у неё всё сжималось от этой привычной, въевшейся в кости боли — той самой, что приходила не криком, а тишиной. Боль, которая не уходила, а просто пряталась днём, чтобы ночью снова встать рядом с кроватью и шептать: «А если бы Хён Ук не ушёл? Если бы он был здесь? Если бы просто сказал: „Я вернусь"?» Уход Хён Ука оставил в ней след — не шрам, а пустоту, которую никто не мог заполнить. Ни громкие слова Хэ Сона, ни тихие обещания Наён, ни даже эта надёжная тишина, в которой сидели рядом Хан Рим и Хва Джин. Эта пустота не хотела, чтобы её затыкали словами. Она просто была. И возвращалась каждый раз, когда в комнате становилось тихо.
И вот теперь в палате сидел Джун Ён. Он пришёл, когда друзья уже ушли, а вечер стал густым и тёмным. Сел на стул у изголовья, не слишком близко, будто боялся нарушить её покой, и в то же время не слишком далеко — чтобы она знала: он тут. Он казался тем самым братом, который ей сейчас был нужен. Спокойный, надёжный, тот, кто не будет давить вопросами, а просто посидит рядом. Но их отношения были не близкими, не теми самыми, родными, а даже чужими. Совершенно чужими. Не враждебными, нет — скорее разделёнными

–Чего ещё не спишь? — тихо спросил Джун Ён, заметив, что глаза Ёнхи снова чуть приоткрыты. В голосе его не было ни настойчивости, ни желания заставить её отдыхать — просто тихий вопрос человека
–Не хочется — коротко ответила она
–Ну ясно — покачал он головой, не споря, не уговаривая. Он знал эту не–сонливость: она приходит, когда внутри крутится одно и то же, как заезженная пластинка

Ёнхи помолчала, глядя куда–то в сторону, будто собирала слова, которые никак не хотели складываться. Потом вдруг чуть приподнялась на подушке, насколько позволяли провода и капельница, и спросила, будто между прочим, но в этом «между прочим» прятался настоящий интерес:

–А мой врач... Пэк Суён. Ты её знаешь?

Джун Ён замер. Прямо так, на полудвижении: он как раз хотел поправить подушку, чтобы ей было удобнее, и рука повисла в воздухе, а потом медленно опустилась. Он не ожидал этого вопроса. Не ожидал, что имя Суён прозвучит здесь, в этой палате, из уст Ёнхи, которая ничего не знала. Он никогда не рассказывал ей про Суён — ни про школу, ни про выпускной, ни про то, как долго потом ходил с этим чувством, будто что–то важное у него забрали, а объяснить, что именно, он не мог. Он привык всегда быть один со своими эмоциями. Держать их внутри