12

Новые дни шли своим чередом, и Хва Джин теперь появлялся в коридорах новой школы не как случайный гость, а как тот, кто знает здесь каждый угол — и не собирается закрывать глаза ни на что. Он получал своё, странное, горькое удовлетворение не от того, что мстил, а от того, что наконец–то мог поставить точку там, где раньше всё оставалось без ответа. Когда кто–то снова пытался наехать на слабого, когда в воздухе снова повисало это привычное, липкое «а ты чего тут встал?», Хва Джин не тратил время на долгие разговоры. Ему хватало одного шага, одного взгляда, чтобы дать понять: здесь это не пройдёт. Ученики не собирались просто так принимать его правила. Они привыкли, что достаточно собраться толпой — и любой, кто встанет на пути, быстро поймёт, что лучше не высовываться. А тут этот спокойный, высокий мужчина снова стоял в их классе, будто ему вообще не было дела до их угроз, и шёл вперёд так, словно вокруг не звякали кулаки и не шипели злые слова, а была обычная перемена. Они кидались на него раз за разом. Сначала по одному, потом сразу вдвоём, затем всей кучей, надеясь задавить числом, сбить с ног, заставить хотя бы на секунду потерять равновесие. Но Хва Джин двигался с пугающей лёгкостью: в последний миг чуть отворачивался, уходил с линии удара, и кулаки пролетали мимо, будто он заранее знал, откуда придёт каждый выпад. В его движениях не было суеты, не было даже злости — только холодная, отточенная точность

Когда ему это окончательно надоело, Хва Джин перестал просто уклоняться. Он сделал один шаг вперёд, и этого хватило, чтобы всё изменилось. Одной рукой он отбрасывал нападавших так легко, будто они были не взрослыми парнями, а мешками с тряпьём. Движения его были спокойными, почти ленивыми — словно он не дрался, а просто убирал с дороги то, что мешало идти. А потом один из них зашёл сзади, схватил Хва Джина за локоть, пытаясь повалить, потянуть вниз, лишить опоры. Хва Джин на мгновение замер, будто прислушиваясь к этому хвату, к тому, как чужие пальцы впиваются в ткань. И в эту секунду остальные снова бросились вперёд, думая, что вот теперь–то он уязвим. Но Хва Джин не стал тратить время на лишние движения. Он резко развернулся, одновременно освобождая руку, и тот, кто держал его сзади, даже не успел понять, что произошло — удар пришёлся точно, коротко, без размаха, но с такой силой, что парень осел на пол и больше не шевелился. Остальных Хва Джин раскидал так же спокойно, будто стряхивал с рукава невидимую пыль. Через несколько секунд все они лежали на полу коридора — кто–то держался за бок, кто–то пытался подняться и снова падал, кто–то просто сидел, прислонившись к стене, и смотрел на Хва Джина широко раскрытыми глазами, в которых уже не было ни дерзости, ни злости, только ошарашенное понимание: они не просто проиграли — они столкнулись с чем–то, что не умещалось в их привычную картину мира

Класс был не из простых — сплошь парни, те самые, кого в школе привычно списывали со счетов. Те, кто привык, что на них машут рукой: «С ними только нервы тратить». И Хва Джин не стал тратить время на красивые слова. С ними он держался не жёстче, чем раньше — скорее иначе: ровно, без снисхождения, суть была в скорее в дисциплине. Только вот она была у него своя. Это напоминало военный лагерь: чёткие команды, никаких лишних движений, каждая секунда на счету. «Три минуты на построение. Три минуты на разбор ошибки. Три минуты, чтобы понять, что здесь не место для оправданий»

У Ёнхи же вроде все было и хорошо, но одновременно словно она была одна. Девушка уже потянулась к дверной ручке, пальцы чуть дрогнули, будто ей хотелось просто выскользнуть за дверь квартиры, раствориться в утренней суете школьного коридора, где все говорят разом и никто не смотрит слишком пристально. Там можно было спрятать эту тяжесть за обычной улыбкой, перекинуться парой слов с Хэ Соном, посмеяться над какой–нибудь нелепицей, которую ляпнул Юн Хо, пошептаться с Наён про контрольную — и на эти полчаса становилось чуть легче. Но мама не дала ей этого шанса

–Сколько ты ещё будешь себя так вести? — голос прозвучал резко, как удар по тишине, и Ёнхи замерла, пальцы так и остались на ручке, будто если она не отпустит её сейчас, то сможет удержать и этот разговор, и мамины слова снаружи, за пределами квартиры

Она медленно обернулась. Мама стояла позади, плечи напряжены, лицо будто застыло в этой горькой, усталой складке, которую Ёнхи раньше не замечала. В её взгляде не было злости — скорее отчаяние человека, который не знает, как достучаться

–Да, погиб Хён Ук — продолжила мама, и в её голосе зазвенели те самые нотки, от которых внутри всё сжималось: будто она пыталась быть сильной, но уже на грани. –Но когда кто–то теряет других, они же справляются и живут дальше. Так почему ты не можешь этого сделать? Сколько будешь ещё ходить как труп, а? По–твоему, что — только с одним и на всю жизнь? У тебя ещё вся жизнь впереди, найдёшь себе другого

Ёнхи почувствовала, как внутри что–то надломилось. Не от маминых слов, а от того, что мама пыталась измерить её боль обычными, бытовыми мерками, будто горе — это простуда, от которой можно вылечиться, если просто «взять себя в руки»

–Мне не нужен никто другой! — выкрикнула она, разворачиваясь всем телом, будто этим движением хотела оттолкнуть не только мамины слова, но и саму необходимость их слышать. –Я знаю, что веду себя ужасно и эгоистично, но... мне очень больно. Почему ты этого понять не можешь?!

Мама чуть отступила, будто этот крик ударил её физически, но тут же снова выпрямилась, будто цеплялась за свою правоту, как за спасательный круг

–Ты же нашла новых друзей — уже тише, но всё ещё настойчиво сказала она, словно это был главный аргумент, который должен был всё исправить. –В чём твоя проблема?

Ёнхи опустила голову, сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, и вдруг почувствовала, как к горлу подступает ком, тяжёлый и горький. Она хотела быть хорошей дочерью, хотела, чтобы мама перестала так на неё смотреть — будто она просто капризничает, будто всё можно починить парой правильных слов. Но правда была в том, что никакие новые друзья не могли залатать эту дыру внутри

–Да, они хорошие — тихо, но твёрдо ответила она, поднимая глаза, чтобы мама наконец увидела эту разницу. –Но это ничего не исправляет. В моём сердце стоит тоска по Хён Уку она никуда не делась. Она просто... живёт там. И я не знаю, как её убрать. Не знаю, как сделать так, чтобы стало «нормально»

Было ясно одно: мама старалась, правда старалась, но не могла по–настоящему понять эту пустоту. Не потому что ей было всё равно — просто её способ справляться с болью был другим: «надо двигаться дальше», «время лечит», «ты ещё встретишь кого–то». А Ёнхи не хотела никого встречать. Ей не нужно было, чтобы Хён Ука «заменили». Ей нужно было, чтобы кто–то просто признал: да, эта дыра настоящая, и она имеет право быть. И, как ни странно, этот кто–то нашёлся. Не в новой компании, где все старались быть весёлыми и «нормальными», не в маминых попытках вернуть её к жизни, а в Хва Джине. С ним не нужно было подбирать слова. Не нужно было улыбаться, когда улыбаться не хотелось. Потому что знал он это чувство

На «исправление школы» у Хва Джина ушло ровно три дня — и за эти три дня он перекроил всё так, как считал нужным, без оглядки на то, что «так не делают» или «это слишком жёстко». Он не пытался никому понравиться и не искал одобрения: просто ставил всё на свои места, будто собирал сломанный механизм, где каждая деталь обязана сидеть плотно, иначе вся система снова развалится. И уже к вечеру Кан Сок после проделанной работы Хва Джина решил своих троих людей отвести поесть в кафе. В кафе было шумно, тепло и пахло жареным мясом и свежим хлебом

–Вы все такие смелые — негромко произнёс Гын Дэ, на него и правда производили впечатление Хва Джин и Хан Рим — словно эти двое действительно были сделаны из чего–то, что не гнётся и не ломается
–Тебе бы тоже уметь за себя постоять — вдруг кивнул Хва Джин в сторону парня, который сидел, ссутулившись, будто хотел стать меньше и незаметнее. В его голосе не было издевки — только спокойная уверенность, что парень способен на большее

Тот дёрнулся, будто его толкнули, и уже открыл рот, чтобы огрызнуться, но Кан Сок опередил

–Хва Джин, прекращай — спокойно, но твёрдо вымолвил Кан Сок. Он не кричал, не повышал голос, но в этом тоне чувствовалась привычка брать ответственность на себя и гасить лишнее напряжение. –Он и так много делает

Хва Джин задержал взгляд на Кан Соке, потом медленно кивнул — не потому что сдался, а потому что уважал его право быть голосом здравого смысла. Мужчина уже ел лапшу как Хан Рим наклонилась вперёд, упёрлась локтями в стол и посмотрела Хва Джину прямо в глаза — так, как умела только она: без страха, без лишних церемоний. В её движениях, в том, как она держала спину, угадывалось, что она во многом равнялась на него: не слепо, а стараясь впитать эту его холодную уверенность, чтобы однажды стать такой же несгибаемой

–На Хва Джин. Так ты расскажешь, что у тебя случилось? Мы тут сидим, едим, делаем вид, что всё как обычно... а ты последние дни будто на пружине. Что–то происходит?

Кан Сок тихо вздохнул, будто заранее знал, к чему всё идёт, но вмешиваться не стал — пусть Хан Рим делает то, что у неё получается лучше всех: бьёт прямо в цель. Хва Джин усмехнулся, но улыбка вышла не весёлой, а какой–то усталой, словно он сам уже устал прятать за ней всё, что накипело. Он медленно положил палочки на край тарелки, посмотрел по очереди на каждого — на Кан Сока, на Хан Рим, будто проверяя, готов ли он сейчас позволить себе быть не «стальным Хва Джином», а просто человеком, которому бывает тяжело

–Ну ясно — снова усмехнулся он, уже чуть мягче, будто сдаваясь не под давлением, а потому что устал держать это в себе. –Вот к чему все это
–Хва Джин, ты пойми нас — уже мягче, но так же твёрдо сказал Кан Сок, не повышая голоса, просто чтобы дотянуть эти слова до Хва Джина сквозь ту броню, которую тот так старательно держался. –Мы работаем с тобой и хотим понять в чём дело. Мы же тебе не чужие люди

Хва Джин на секунду прикрыл глаза, будто пытался удержать внутри всё то, что рвалось наружу, а потом медленно выдохнул. Он не любил объяснять, не любил раскладывать свою мотивацию по полочкам, как будто от этого она становилась слабее. Но сейчас, глядя на Кан Сока, на Хан Рим, на молчаливого Гын Дэ, который просто сидел и слушал, не перебивая, он вдруг понял: если не сказать сейчас, эта тяжесть так и останется висеть между ними, как невидимая стена

–Есть одна ученица — наконец произнёс он, подбирая слова так, будто каждое стоило ему усилий. –Мин Ёнхи. Я просто ей помог. И держу с ней связь

Хан Рим фыркнула, но в этот раз в её усмешке не было насмешки — скорее привычная попытка сбить напряжение, которое вдруг стало слишком плотным

–Да ты у нас само благородство — бросила она, но тут же осеклась, увидев, как Хва Джин даже не дёрнулся на эту шутку, как будто у него не осталось сил на то, чтобы парировать

Он посмотрел на неё прямо, без злости, без оправданий, просто как человек, которому нечего скрывать, потому что скрывать тут нечего — только боль

–Из–за буллинга её парень скинулся с крыши — спокойно, но твёрдо выдал Хва Джин. Голос его не дрогнул, не сорвался, но от этих слов по столу будто пробежал ледяной сквозняк, и все замерли. Даже шум за соседними столиками на секунду стал тише, словно и кафе прислушалось

Кан Сок медленно опустил руку, которую уже собирался положить Хва Джину на плечо, и вместо этого сжал её в кулак, будто пытаясь удержать в себе ту ярость, которая в нём сейчас поднималась

–Чёрт... — тихо выдохнул он, и это короткое слово прозвучало как признание всей чудовищности того, о чём они говорили

Гын Дэ не шевельнулся, но его лицо стало ещё строже, если такое вообще было возможно — будто он мысленно уже раскладывал ситуацию. А Хан Рим вдруг перестала прятаться за насмешками. Она подалась вперёд, и в её глазах не было ни любопытства, ни желания докопаться — только понимание и тихая боль за ту девочку, о которой они сейчас говорили

–В таком возрасте все что угодно может быть с девочкой — закончил Хва Джин
–А у тебя её номер есть? — тут же спросила Хан Рим, и в её голосе не было ни шутки, ни подначки — только деловитость человека, который уже принял решение и теперь просто подгоняет остальных
–Зачем тебе? — нахмурился Хва Джин, будто уже предчувствовал, к чему всё идёт
–Значит, есть — не слушая, Хан Рим в секунду схватила его телефон со стола, ловко открыла список контактов и тут же фыркнула. –Ого, так официально... «Мин Ёнхи — ученица». Прямо как в личном деле
–Ты что делаешь? Отдай — Хва Джин потянулся за телефоном, но Хан Рим ловко убрала руку, будто они снова были на тренировке, где она специально училась не давать себя поймать
–Ты сам все сказал — отрезала она, не сводя с него твёрдого взгляда. –Мы сейчас к ней пойдём. Или поедем. Всё зависит от того, где она сейчас