Конец света в белых саванах
Со скрипом и тяжелым металлическим гулом одна за другой открылись холодные двери машин скорой помощи. Каждый этот звук отдавал в сердце острой, невыносимой болью. Время словно остановилось. Медицинские работники и родственники с дрожащими руками начали медленно и осторожно вытягивать носилки из салонов.
Четыре носилки, покрытые белоснежными простынями... Четыре бездыханных тела - весь смысл моей жизни, самые родные и любимые люди...
Заполнявшие двор громкие рыдания, крики и стоны неожиданно стали далекими, будто всё происходило в другом мире. В ушах остался лишь глухой, леденящий гул. Боль от тяжелых травм и тяжесть гипса на ноге исчезли совершенно. Я не могла сдержать себя и с какой-то безумной, неведомой силой бросилась к носилкам. Родственники пытались остановить меня, удержать за руки, но я даже не поняла, как вырвалась из их хватки. В тот момент во мне была не человеческая сила, а страшная, дикая энергия отчаяния.
- Не трогайте! Не трогайте меня! - хотела закричать я во весь голос, но из сжатого горла не вылетало ни одного связного слова. Голос застревал, перехватывало дыхание, и я лишь заикалась, издавая отрывистые, сиплые звуки:
- Д-дети... Р-Рустам а-ака...
Но меня не подпустили близко. Носилки с закрытыми телами сразу же быстро понесли внутрь дома, где их уже ждали омыватели. Я рвалась вслед за ними, будто последнюю надежду, всю мою жизнь вырывали у меня из рук. Двери захлопнулись. Я упала на колени прямо на пороге той комнаты, где находились омыватели. Мои дрожащие руки касались холодной стены, а из сжатого горла вместо громкого плача вырывался лишь заикающийся, сиплый шепот:
- А-Аллах... А-Аллах...
Я не знаю, сколько длилось это страшное и невыносимое ожидание за закрытой дверью. Время будто окончательно остановилось. Сочувственные взгляды и молчаливые слезы окружающих не доходили до моего сознания. И вот, когда омыватели завершили свой священный долг, дверь комнаты медленно отворилась. Они что-то шепнули кому-то из присутствующих, и один из родственников, осторожно поддержав меня за плечи, тихо и дрожащим голосом произнес:
- Заходи, дочка... Попрощайся в последний раз...
Их уложили в две разные комнаты. В одной покоились мой муж и единственный сынок, а в другой - мои маленькие доченьки...
Я застыла посреди коридора между двумя этими дверями. Мои ноги будто приросли к полу, я абсолютно не знала, в какую комнату шагнуть первой. Мое сердце разрывалось между двух огней. Я простояла там долгое время, словно человек, окончательно потерявший рассудок.
Но последнее цепляние за надежду, самый глубокий материнский инстинкт потянул меня к двери, где лежали мои девочки. В глубине души жила какая-то наивная, безумная, но святая вера: "Сейчас я войду... Я прижму их к своей груди, согрею своим материнским теплом, буду целовать их без остановки, и моя любовь оживит их... Аллах услышит мои мольбы и вернет их к жизни..."
С этой слепой надеждой в душе я переступила порог комнаты. Мои малышки лежали рядом, обернутые в белоснежные саваны. Спотыкаясь, я упала перед ними на колени, дрожащими пальцами отодвинула край белой ткани и открыла их личики...
Мои девочки лежали такими невероятно красивыми, словно спящие ангелы. Их реснички, брови были идеальными, как и при жизни. Но... на их белоснежные лица опустилась темная тень. Лица потемнели. А край лба моей старшей доченьки, Солихи, был зашит черными нитками.
Только позже я узнала, что в ту страшную ночь живой осталась лишь моя Солиха... Она очнулась в больнице, открыла глазки, бедняжка моя, плакала... Ей было так невыносимо больно... Кожа вокруг лба была разорвана и немного обожжена, врачи зашили рану, пытались спасти её, но она не выжила. Её крошечная душа покинула этот мир в больнице, без меня. А остальные... ушли из жизни еще там, дома. Никто не сказал мне об этом раньше.
Я бросилась на них. Стала целовать их личики, их холодные лбы.
- Красавицы мои... Королевы мои... Вставайте! Мама пришла, вставайте! - шептала я, прижимая их бездыханные тела к своей груди.
Но... Ни моя всепоглощающая любовь, ни полный боли шепот не смогли оживить эти застывшие взгляды. Стоявшая позади меня женщина-омывательница положила руку мне на плечо и строго предупредила:
- Дочка, нельзя, чтобы на лицо покойника падали слезы. Ты причинишь им боль, не плачь...
Эти слова прозвучали для меня как божественный приказ. И словно подчинившись ему, мои слезы мгновенно высохли. Я не проронила ни слезинки... Будто все слезы в моем теле иссякли в одну секунду, даже глаза не намокли.
Хоть холодная реальность в комнате дочерей и разбила мое сердце вдребезги, глубоко внутри теплилась самая последняя, угасающая искорка: "Умар... Мой единственный сын, мой крепкий мальчик! Вдруг он справился, вдруг он просто без сознания..." С этим помыслом я поволокла свое обессилевшее тело к комнате мужа и сына.
Они лежали в центре комнаты, обернутые в саваны, близко друг к другу. Теряя рассудок, дрожащими шагами я сперва упала на колени перед Умаром. Когда я открыла его личико, сердце едва не stopped. Умар лежал так тихо и безмятежно, будто просто устал и крепко заснул. Только... на его бледное, невинное личико и около носика тоже опустилась темная тень гари.
Я осторожно прижала его к груди. Стала целовать его ледяные щечки, tiny пальчики, мягкие волосы. Я пыталась согреть его своим дыханием, готовая отдать ему всю свою жизнь, каждую каплю своей крови.
- Вставай, сынок... Ну же, вставай, мой малыш! - молила я, шепча ему на ухо. - Ты ведь должен был совершить так много великих дел... Ты ведь должен был стать продолжением отца, светом нашего дома, моей опорой! Вставай, родной мой, не оставляй маму одну в этом темном мире...
Я надеялась, что вся моя материнская любовь и разрывающая сердце боль совершат чудо, заставят его вздрогнуть и вернуться. Я молила Всевышнего всей своей израненной душой. Но... он не проснулся. Длинные ресницы Умара даже не дрогнули. Мой единственный сын, моя надежда и опора, так и остался лежать в вечном, безответном сне...
В этот миг я окончательно сломалась. Из последних сил я переползла к мужу. Мой супруг, нерушимый столп нашей семьи, моя единственная защита... Я взглянула на его лицо, и сердце пронзила острая боль. Его мужественное лицо потемнело, а густые брови и длинные ресницы, которыми он всегда так тепло смотрел на меня, сгорели в огне, превратившись в пепел.
Словно во сне, дрожащими пальцами я погладила его сгоревшие брови, холодное, потемневшее лицо. Мне так хотелось снова прижаться к нему, найти защиту. Я положила голову на его неподвижную, ледяную грудь. Из глаз не вытекало ни слезинки - внутри всё выгорело дотла. Но сердце разрывалось от беззвучного, кровавого плача.
- Прости... Прости меня, Рустам ака... - шептала я, уткнувшись в его холодную грудь. - Прости, что не уберегла твоих детей... Прости, что не смогла крепче прижать их к себе в ту ночь и спасти... Прости за все обиды, за всё, чем расстраивала тебя... Прости, что не сберегла наш дом и наше счастье от дыма и огня...
Но муж молчал. Он не обнял меня за плечи, чтобы утешить, не сказал, как раньше: "Ты ни в чем не виновата". Потеряв всех четверых, весь свой мир в одну секунду, я осталась стоять над их холодными телами - абсолютно одна на всем белом свете...