«это не игра Адель!»

Неделя после того разговора тянулась, как рваная лента: напряжение висело в воздухе, и Адель пыталась держаться — притворялась более открытой, отвечала на шутки Вики чуть мягче, не посылала сразу, когда та лезла с придирками. Но это было притворство: привычка закрываться оказалась крепче любых решений.

В тот день, когда всё опять лопнуло, они репетировали до вечера. Адель устала, в груди был ядовитый ком — смесь стыда и страха. Вика говорила как обычно — прямо, резковато, пыталась врубить какую‑то правду, и в каждое её слово врезалась старая рана. Маленькая фраза — два слога, «Аль» — оказалось болезненным, как царапина в мокром слое краски. Адель сорвалась.

— Бляяяяять, Николаева! — прокатилось по студии. — Ты меня заебала.

Вика спокойно повернула голову:

— Ты... — вздохнула, — придержи слова, Аль.

Адель дернулась: «Аль». Это уменьшительное — как будто Вика знала её так хорошо, что могла повесить на неё любое имя и ранить точнее всех. Кулаки сжались.

— Да ты... — Адель не договорила, слова застряли в горле. Всё, что было в запасе, вылилось в одно резкое: — Иди нахуй, Николаева!

Пнула стул. Ушла в раздевалку. Дверь захлопнулась сильнее, чем следовало. Вика не выдержала: влетела за ней, ругань сорвалась, плевки обвинений — «ты что, издеваешься?», «я стараюсь», «ты начинаешь охуевать?». Адель встала в привычную защитную позицию и, стиснув зубы, повторила: «Иди нахуй, что непонятного?» Вика захлопнула дверь так, что стены зашевелились, схватила шлем и уехала на байке. Через минуту звук мотора растаял в ночи — и в голове Адель как будто щёлкнул выключатель: «Она уехала. Покинула, хотя обещала не уходить».

На следующий день в колледже Вики не было. Адель искала глазами по корпусам, спрашивала у ребят, но все разводили руками. Сердце всё время поджимал холод.

— Адель! — окликнул декан на ходу. — Что у вас опять с Николаевой? Она отказалась от совместного проекта.

Слова ударили в живот. Ноги подкосились, мир поплыл. Она не слышала дальше — только себя, как будто внутри всё завибрировало. «Я всё решу», — промямлила, и рванула наружу, к крыльцу, к свободе. Нужно было найти Вику. Нужно было говорить. Или хватило бы просто подойти и ударить себя по лицу, чтобы как‑то заглушить панику.

Адель прошла по двору, бросая взгляд на каждую тень. Кто‑то косячил у курилки, кто‑то таскал коробки со спектаклем. Ей кто‑то подсказал, что видел Вику у гаражей за корпусом, где студенты ремонтировали байки. Сердце забилось быстрее.

Гаражи были в полукилометре от колледжа, за старой проходной — коричневые кассеты стен, на них был слой пыли и масла. Там пахло бензином и резиной, и в этом запахе, как в магнитном поле, держалось какое‑то странное спокойствие. На углу стоял её байк — та самая Yamaha, блестевшая под солнцем, с аккуратно наклеенным шрамом на баке. Рядом на койке сидела Вика, ноги выставлены вперёд, руки в крови смазаны маслом, лицо — половина в тени. Она смотрела в реку, что петляла за гаражами, и держала в руках ветошь, стараясь оттереть следы.

Адель остановилась у ворот и на секунду просто стояла — не могла поверить, что накатившее чувство тревоги наконец привело её сюда. Внутри всё кричало: подойди, скажи, извинись, обними, не позволь ей уехать навсегда.

Она сделала шаг вперед. Вика услышала и медленно повернулась. Их взгляды встретились — и в этом мгновении у Адель перескочило что‑то тёплое и страшное одновременно.

— Ты тут, да? — выдохнула Адель, её голос дрожал. — Я... слушай, блядь, ну извини. Прости меня. Я была уёбаной последнюю неделю.

Вика поднялась, на лице играла усталость и злость одновременно.

— «Уёбаная» — это мягко сказано. Ты меня просто швыряла словами, Аль. Ты обещала... — она сплюнула в сторону и вздохнула. — Я клялась, что не уйду, а ты меня посылаешь, как мусор. Я в ахуе.

— Я... — Адель пыталась подобрать слова. В голове была каша: страх, стыд, неумение сказать главное. — Я боюсь, — вышло тихо и страшно. — Боюсь, что подпущу кого‑то, а потом меня бросят. Я боюсь доверять. Я знаю, звучит как хуёвая отмазка, но это правда. Я не хочу снова лежать на полу и чувствовать, как кто‑то уходит из моей жизни. Я не знаю, как по‑другому.

Вика смотрела на неё, и глаза наполнились неожиданной мягкостью. Через секунду же вернулась резкость:

— Ты прекрасно умеешь ломать людей, Аль. Ты не просто закрываешься — ты режешь тех, кто пытается подойти. Может, ты думаешь, что это щит, но на деле это пиздец. Я осталась потому, что сказала: «я не уйду». Но я не сука‑механик, чтобы чинить всё за тебя вечно. Мне тоже больно. Мне тоже не пофиг, когда ты меня охаиваешь.

Адель слушала и чувствовала, как слова Вики входят в неё и точат корку камня, которой она обросла. Холод, от которого она защищалась, треснул по краю.

— Я знаю, — прошептала она. — Я не умею иначе. Но я хочу научиться. Только дай шанс. Я не хочу терять тебя. Да еб твою мать, я боюсь потерять. Это не оправдание для того, чтобы ломать тебя, я понимаю. Прости. Я не хочу, чтобы проект рассыпался из‑за меня.

Вика шагнула ближе. Её рука взяла Адель за локоть крепко, но не жестоко.

— Слышь, — сказала Вика, — если ты действительно не хочешь потерять меня, то хватит отмалчиваться и пиздеть себе под нос. Скажи прямо: «я не хочу, чтобы ты уходила». Лучше — покажи. Я не навеки. Но и не игрушка. Если обещаешь, то не валяйся. Не нужно этих «может быть». Я не про перфекционизм, я про честность.

Адель прикусила губу, и в глазах блеснули слёзы, которые она обычно умела заглушать сарказмом. Слезы сейчас казались ей предательством, но они лезли наружу. Она жмурилась и произнесла, не скрывая дрожи в голосе:

— Я не хочу, чтобы ты ушла. Я не хочу, чтобы ты ломала голову из‑за меня. Буду пытаться. Буду говорить, когда боюсь. Но не говори, что это будет быстро. Я не гарант — я потрёпанная сука, которая иногда делает херню. Но я попробую. Ради тебя.

Вика наблюдала, и в её губах появилось что‑то вроде усмешки — сначала скептической, потом тающей.

— Ладно, — коротко сказала она. — Посмотрим. Но если снова уволю тебя из жизни нахуй без причины — я тебя реально забью. Шучу. Не забью. Но буду твоим придурком на подхвате. И ещё — перестань пинать стулья. Это глупо.

Адель вздохнула и рассмеялась хрипло — это был первый искренний смех за неделю.

— Ладно, дура, — ответила она. — Быть твоим придурком на подхвате — звучит неплохо. Но слушай, проект... если ты отписалась, то мы должны поговорить с деканом. Я всё объясню. Я сама всё поправлю.

Вика кивнула, и в этот момент подошёл мальчик из их команды — увидел их вместе, удивился. «Всё нормально?», — спросил он. Вика фыркнула:

— Всё нормально. Аль только решила не уничтожать проект раньше времени.

Мальчик улыбнулся и ушёл. Они остались вдвоём у байка, рядом вертелась легкая прохлада — река, цемент, запах бензина. Адель внезапно дотронулась до руки Вики, и её пальцы встретили тёплую кожу. Это касание было не громкое признание, а обещание идти дальше, шаг за шагом.

— Поехали ко мне, — сказала Вика внезапно. — Разберёмся с бумагами, потом репетируем. Ты нужна команде, Аль. И мне.

Адель посмотрела на неё и впервые за много времени не ускользнула. Она села на байк сзади, обхватив Вику за талию, и почувствовала спокойствие, возникшее от простого факта присутствия другого человека рядом. Байк рванул, и ветер смыл с лица соль недавних слёз. Они молчали, но это молчание не рвало — оно было наполнено новой договорённостью: не уходить, не ломать без причины, говорить правду.

Их ссоры не исчезли в тот день раз и навсегда — старые привычки не ломаются мгновенно. Но они сделали выбор: работать, пытаться, и каждый раз, когда один хотел уйти — сесть рядом и объяснить, почему. Конфликт стал началом, а не концом. По дороге к дому,в сумерках байк шел ровно, а за спиной Адель крепче прижалась к Вике — и это было решение, которое звучало чётко и почти без слов.

Луна ложилась серебром по лакированной крышке бака, когда байк остановился у высотки. Адель слезла, короткие кудри сверкающими колечками взъерошились под ночным светом. Вика поставила мотоцикл на подставку, затянула шлем на ремень и пошла к подъезду. Дверь открыла для неё, пропустила — простое, почти бытовое действие, но в нём было столько деликатности, что сердце у Адель ёкнуло. Они поднялись лифтом, прошли коридоры, и на седьмом этаже Вика привычно вставила ключ в замочную скважину, открыла дверь и снова пропустила первую — будто распахивание домашнего пространства было для неё ритуалом доверия.

Квартира — в тёмных, строгих тонах, аккуратно, без хлама. Кожаная куртка висела на крючке, полки были уставлены книгами в ровные ряды; всё выговаривало: тут живёт кто-то, кто не терпит бардака. Адель бросила взгляд вокруг и тихо сказала:

— Достаточно... мило.

— Спасибо великодушная, — усмехнулась Вика и бросила сумку в прихожей. — Сейчас принесу бумаги.

Она ушла в соседнюю комнату и вернулась с папкой, из которой торчали листы — проект, черновики, план постановки. Когда Вика протянула папку, их пальцы на секунду пересеклись; это касание было коротким, но у Адель внутри что‑то откликнулось — странное тепло и резкий страх одновременно. Она приняла папку, села на кровать и погрузилась в чтение.

Минута ушла за минутой: пять, семь, десять — текст, цифры, задачи. Адель читала, но слова расплывались. В её голове всё ещё бурлили воспоминания ночной ссоры, сцепки, обещания. Вика стояла в дверном проёме, ждала. Тишина была тяжёлой, почти осязаемой.

— Вик, а где... — Адель не успела дописать вопрос, потому что лицо Вики уже было у её щёки. Так близко, что дыхание касалось кожи.

Адель вздрогнула, но не от страха — от того, насколько реальным стало прикосновение. Вика чуть наклонилась и невзначай провела пальцем по её щеке. Это было, как удар током: все мышцы напряглись, сердце неровно прыгнуло.

Она отскочила, вскочила с кровати.

— Ты чего? — голос Николаевой был равным, почти спокойным.

— Ты... ты нахуй это делаешь? — выдала Адель, глаза горели злобой, но в них плескалась растерянность. Руки дрожали.

Вика не успела ответить — она вскакивает и оказывается практически вплотную. Её глаза пылают, и в них нет иронии, нет игры. Только голая правда.

— Аль, — тихо сказала она, — я устала притворяться. Устала играть. Я просто... — и, не давая закончить, резко поцеловала её.

Поцелуй был быстрым, резким, как бросок. На секунду мир сжался до двух лиц, до тяжести дыхания и до того, как всё в теле Адель напряглось. Она застыла, глаза округлились, колени едва не подкосились.

Папки с бумагами плюхнулись на кровать и разлетелись. Листы шуршали, словно в них была записана вся их жизнь и сейчас она рассыпалась на пол. Адель рванула обратно, слова вырвались как наточенные осколки:

— Хватит играть со мной, Вика! Хватит! — крикнула она, бросая всё, что накопилось за неделю и за годы.

Вика стояла, ошарашенная, но глаза не потухли. В её голосе забулькал поток, который нельзя было остановить:

— Это не игра, Аль! Это чувства, блять! Ты зачем ставишь стены и потом удивляешься, что люди не могут дышать? Я не надеваю их для развлечения!

Они кричали в комнате, слова летели, глухо бились о стены и возвращались эхом. Было жарко — не от батарей, а от эмоций, от напряжения, от того, что два человека стоят на грани пропасти и каждый боится сделать шаг первым.

Адель, стиснув зубы, всхлипнула, и в её голосе промелькнула мягкость, которую редко кто слышал:

— Я боюсь, — выдала она, почти шёпотом. — Бо‑юсь, что подпущу и меня бросят. Я боюсь быть слабой. Я знаю, я сволочь. Но я не играю. Я... Я не умею по‑другому.

Вика опустила плечи, и в её лице вдруг мелькнула усталость. Она подошла ближе, не слишком быстро, словно проверяла прочность грунта.

— Слушай, — сказала она, — я тоже уёбок. Я не ангел, я грубая, я кричу, я могу уйти. Но когда я говорю, что не уйду — это не фигня. Я просто... не хочу тебя терять, даже когда ты меня посылаешь. Это горит, Аль. И я не могу притворяться, что мне пофиг.

Адель уже не могла сдерживать слёз. Она закусила губу и вытер ладонью лицо.

— Ты имеешь представление, как это хреново — чувствовать кого‑то и постоянно пиздить его? — выдохнула она с горечью. — Ты думаешь, я делаю это от злости? Я делаю это, чтобы не дать тебе подойти, чтобы не получить доказательство, что ты можешь уйти и после.

Вика подошла вплотную, взяла её за руки так крепко, что это было почти больно, и посмотрела прямо в глаза:

— Тогда не жри это в себе. Говори. И если я не выдержу — скажу, но не буду просто так убегать, капут. Ты слышишь? Я не игрушка, но и не тварь, которой можно плевать.

Адель выдохнула, кивнула, и в этот кивок вошли и прошение, и смущение, и какое‑то недоверчивое облегчение. Она взяла один из разбросанных листов, сложила его в ладони как карту, которая может вывести из бури.

— Ладно, — сказала она тихо. — Сначала — проект. Я объясню декану. Мы не ебнем этот проект. А потом — если останется время и нервы — попробуем не срать друг на друга.

Вика улыбнулась — грубо, но искренне.

— Договорились. Но слушай: никакого «я попробую» без конкретики. Будешь говорить, когда боишься. Я буду говорить, когда мне больно. Никакого скрытного давки и победных «я не дала тебе шанс». Поняла?

— Поняла, — ответила Адель, и впервые за долгие месяцы её голос не был холодным сарказмом.

Они сели на кровать среди разбросанных бумаг, и Вика начала собирать листы, аккуратно, как будто складируя черновики их отношений. В этот момент квартира звучала по‑новому: не эхо ссор, а шуршание бумаги, их совместные вздохи и бессуетные мелкие разговоры о проекте, дедлайнах и о том, кто забыл пригласить каких‑то актёров.

Поцелуй, что был раньше, больше не казался испытанием — он был началом. И хотя ни одна из них не обещала сразу стать идеалом, в комнате, залитой лунным светом, повисло тихое и крошечное ощущение: если держаться рядом и не давать скользить, то можно что‑то не потерять.

                                             ***
вот такая глава получилась,это только начало!!!
все не так ванильно шоколадно как кажется)
не забываем про звезды и комментарии,мне важно ваше мнение🫶❤️