все налаживается?

День тянулся тяжело, но Адель не могла позволить себе отдыхать — танцы были её отдушиной и единственным способом сбросить накативший шквал эмоций. После пар она направилась в студию. По дороге заметила у стены старенький, но ухоженный байк — Yamaha, чёрный, с матовым баком и потёртым сиденьем. «Не видела раньше...» — мелькнуло в голове, но она не придала этому значения и пошла дальше.

Раздевшись, Адель натянула широкие штаны и огромную футболку, заправила волосы в жёсткий хвост и вышла в зал. Студия была почти тёмной; по периметру горела слабая красная подсветка, отбрасывая по углам мягкие тени. Огромное зеркало вдоль одной стены отражало её силуэт: прямой, собранный, слегка напряжённый. Она встала в середину зала, кивнула самой себе, включила музыку — сначала медленный бит, затем нарастающий трек, и тело само взялось за работу.

Движения были отточены и агрессивны: резкие удары стопой, скольжения по полу, контролируемые падения и взрывы, когда корпус внезапно рвался наружу. Она вкладывала в каждый шаг весь накопленный гнев: из‑за Вики, из‑за насмешек, из‑за стыда и одиночества. Танец был криком, выжатым до предела. Когда ритм утих, Адель подняла голову, тяжело дыша, и опять уставилась в зеркало — на миг в её глазах замигал отказ от собственной каменной маски, но тут же в лицо вернулась привычная стальная уверенность.

Их с Викой спор вчера ещё не улёгся, и внезапный кашель из тени заставил Адель вздрогнуть. Она ожидала пустоты — думала, что здешняя студия её, что она одна и что сейчас можно быть уязвимой, не боясь чужих глаз. Но шаги в тёмном углу промелькнули чуть раньше, чем голос:

— Хорошо танцуешь, Адель, — послышался хрипловатый знакомый голос.

Она выгнула бровь. И из тени вышла она — Вика, в своей привычной чёрной одежде, но с настоящей улыбкой, которая сразу выбивала все её слова из привычного ряда. Вика держала в руках пару непонятных вещей — возможно, сценарий или какие‑то листы, но теперь это не имело значения.

— Ты... ты что тут... — Адель заикнулась; вся её уверенность на миг исчезла, как будто зеркало вытащило наружу то, что она так тщательно прятала.

— Что я тут делаю? — усмехнулась Вика, лениво опираясь о рамку двери и медленно осматривая её. — Случайно, наверное.

— Да блять, что ты нахуй тут делаешь, Николаева? — голос Адель срывался оттого, что эмоции уже не помещались внутри. Она шагнула вперёд, в дыхание Вики, пытаясь вернуть контроль через агрессию. — Ты специально пришла издеваться, да? Смотреть, как я распинаюсь в зеркале?

Вика перевела взгляд на окно, затем снова на Адель, и в её глазах не было ни тени издевки — скорее изучение, близкое к болезни интереса.

— Просто... смотрела, — сказала она ровно, без пафоса. — И не только сегодня. Ты думаешь, я не замечала, как ты уходишь в танец, когда в тебе что‑то горит? Я замечала. И мне интересно.

Адель хохотнула, в голосе — презрение.

— Интересно? Ну да, конечно. Ты — любопытная сука, которой не сидится на месте. Нахуя ты вообще лезешь в мою жизнь?

— Нахуя ты в неё прячешься, — ответила Вика холодно. — Это разница. Я не лезу. Я просто пришла. И мне не пофиг. Меня бесит, что ты всем даёшь пощёчину, чтобы никто не подошёл ближе. Меня бесит, что ты используешь танец как заграждение и думаешь, что это делает тебя сильнее.

Адель сделала шаг назад, зубы сжались. Её ладони дрожали, но она старалась не показать этого. Она плюнула себе в ладонь и, выплюнув табачный эгоизм, сказала:

— Ты знаешь, что срать на людей — это не про силу? Это защита. От предательства, от слабости, от того, чтобы не сгореть.

— Хочешь, я сожгу тебя сама? — на её губах не появилась ухмылка, это было вызовом. — Ты думаешь, твоя броня не ломается? Думаешь, никто не видит трещин?

Вика подошла ближе. Между ними осталось всего полторы длины руки. Красный свет окутывал их лица, делая выражения чуть более драматичными. Они дышали быстро; в воздухе висела смесь пота, табачного дыма и чьей‑то адреналиновой электричности.

— Я не собираюсь ломать тебя умышленно, — тихо сказала Вика. — Но я не умею смотреть, как ты делаешь вид, что тебе всё равно. Ты меня бесишь. И в то же время ты меня заводишь. Может, это странно звучит, но мне хочется знать, кто там, под этой маской. Я пришла сюда, потому что мне было нужно увидеть, как ты выходишь из себя. Как ты живёшь, когда никто не смотрит. Чтобы понять, — и, может быть, чтобы не быть такой, как все, кто боится.

Адель рассмеялась с горчинкой, потом голос её стал резким:

— Ах ты — ревнивая? Ты ревнуешь меня к тем, кто танцует? К самому движению? Нахуй это всё, Вика. Ты просто хочешь ещё одного повода плевать на людей, с кем тебе не по пути.

— Ревность? — Вика подняла бровь. — Да нет. Я просто не понимаю людей вроде тебя. Вы все на замке, и чем прочнее — тем красивее. А потом удивляетесь, что никто не хочет вас разбирать на части.

Адель не выдержала. Резко включила музыку, и в зал снова ворвался ритм. Она бросила вызов: слова заменились движением. Музыка была агрессивной, и Адель начала танцевать так, будто хотела стереть всё, что было между ними. Она ломала пространство, скакала по полу, делала броски корпуса и быстрые удары плечом. Вика стояла и смотрела — не вмешиваясь, но её дыхание совпадало с ритмом. Потом, неожиданно, Вика шагнула в круг огня, сама, без объявления, и дополнила её — сначала сдержанно, потом смелей, как будто повторяя те же шаги, но с другим смыслом.

Танец стал дуэтом — борьбой и признанием одновременно. Они обменивались движениями: один удар — ответ, одно падение — подхват. Вика не пыталась быть идентичной; она читала Адель и отвечала ей собственной эмоцией: вспышкой руки, скользящим переводом корпуса, внезапной тишиной, что ещё сильнее подчёркивало агрессию Адель. В какой‑то момент их корпуса почти соприкоснулись — не сексуально, а как два магнита, которые притянулись одной полюсностью и сейчас борются, кто сильнее.

В завершении трека они остановились лицом друг к другу, оба тяжело дышали, пот стекал по вискам. В тишине, которая наступила, слышно было только их выдохи и мелодию шумящего кондиционера.

— Ну? — выдохнула Адель, глаза горели. — Теперь чё? Удовлетворилась? Посмотрела, как я без брони?

Вика улыбнулась, но улыбка была не та издевательская; она была мягче, почти уязвима.

— Удовлетворилась. Но не тем, что ты думала. Я увидела, что когда ты танцуешь, ты не защищаешься. Ты просто есть. И это пугает. И бьёт. И почему-то мне хочется быть рядом, чтобы не дать тебе сгореть в одиночестве.

Адель отступила на шаг, и в её голосе прозвучало что-то, близкое к смущению:

— А ты же хочешь подойти и сказать «я рядом», да? И потом пнуть ногой и уйти?

— Могу и остаться, — сухо ответила Вика, — если ты не будешь требовать, чтобы я была идеальной. Я не идеальна. Я матерюсь, я лезу не вовремя, я колю людей. Но я не уйду только потому, что ты мне нравишься, — добавила она, почти шепотом.

Адель посмотрела на неё пристально. В голове промелькнуло тысяча реплик — сарказм, защита, старые привычки. Затем она с ногой в голени, как будто проверяя опору, усмехнулась и бросила:

— Ладно, посмотрим, сможешь ли ты держать темп. Но предупреждаю — если начнёшь мешать, нахуй пошла. И не говори потом, что тебя не предупреждали.

Вика кивнула. Их разговором больше не было ядовитой вражды, но и не родилась мягкая дружба. Это было начало новой игры — опасной, правдивой и, возможно, искренней. Они стояли в красном свете, и на их лице заиграли разные эмоции: вызов, интерес, некий уязвимый страх. За дверью кто‑то хлопнул, где‑то в колледже гремнула дверь, но в этой тёмной комнате мир сузился до двух человек и ритма, который они только начали делить.

В голове Адель действительно пронеслась тысяча мыслей. Фраза Вики — «я не уйду просто потому, что ты мне нравишься» — застряла где‑то между ребрами и голосом, не давая покоя. Она не знала, издевка это или искренность, попытка помешать ей или обещание; но теперь, стоя в зале, в одежде, где не было ни одной приставки «показать», ни одной защитной маски, она ощущала себя обнажённой — беспомощной и настоящей.

Вика изучала её, медленно, без спешки: взгляд задерживался на щеках, на том, как дрожит дыхание, на руках, которые не сразу нашли привычную позу. Потом тихо села на пол, оперлась лопатками о холодную стену и похлопала рядом, приглашая.

Адель стояла, смотрела, как дыхание возвращается в её тело. Наконец сделала несколько шагов и, неуверенно, присела рядом. Пол казался тёплым от недавних танцев, но внутри — всё ещё холодило.

— Скажи, — начала Вика, перебирая слова, — почему ты такая... я даже не знаю, как тебя назвать. Что это вообще за фигня с тобой?

Адель молчала, только бровь выгнулась, губы сжались. Вика чуть толкнула её в плечо:

— Ну и чего молчишь? Ответь, блядь.

Тот толчок сорвал камень защиты. Адель глубоко вздохнула, словно набирая в себя воздух на новый прыжок.

— Чего ты хочешь услышать? — сказала она наконец, голос дрогнул, но держался. — Почему я тебя посылаю? Почему не подпускаю? Ты не думала, что я к тебе что‑то чувствую? Что я просто не могу быть рядом, потому что боюсь?

Она замолчала, закрыв лицо руками. Сердце колотилось так, что в ушах стоял гул. Вся студия стала размером с их два стула и этот пулс.

Вика замерла. В её груди что‑то сжалось — то ли удивление, то ли радость, то ли что‑то опасное. Она наклонила голову, её голос стал тише, почти шелестом:

— Ты боишься... из‑за чего?

Адель не сразу ответила. Сначала прошла картинка: парень, который ушёл, когда стало трудно; люди, которые смеялись, когда она падала на репетиции; тренер, который говорил, что эмоции — это слабость. Потом детские страхи, которые выросли в привычку — не показывать. Наконец, слова вырвались, резкие и честные:

— Боюсь, что если я подпущу кого‑то, то это закончится тем, что меня бросят. Что я отдам часть себя, а меня оставят у разбитого корыта. Боюсь, что кто‑то увидит, какая я на самом деле, и плюнет в лицо. Боюсь гореть и сгореть одна. Поняла? — она сжала кулаки. — Я не хочу снова плакать от тех, кому я доверяла.

Вика слушала без прерываний. Её лицо менялось: сначала твердость, потом сожаление, затем мягкость.

— Чёрт, Адель, — выдохнула она. — Мне жаль, что тебе так вломило. Я не знала. Я думала, ты просто... высокомерная. Я ошибалась, да.

Она сделала шаг ближе и осторожно положила руку на локоть Адель. Прикосновение было тёплым, не навязчивым, как если бы проверяла реакцию.

— Слушай, — продолжила Вика, — я не идеальная. Я могу быть придурком, могу лезть, где не надо, могу материться как сапожник и затевать скандалы. Но я не уйду просто так. Даже если ты будешь меня швырять нахуй по три раза на дню, я буду возвращаться, пока не пойму, чего ты боишься. Потому что ты мне нравишься, блядь. Не хочу, чтобы это звучало пафосно, но так есть. И если для тебя это работа — медленно мне довериться, то я готова работать. Поняла? Я готова ждать. Даже если ты захочешь меня послать, я останусь.

Адель подняла лицо. В её глазах плескалась смесь облегчения и тревоги. Сердце сжалось в животе. Она хотела отшутиться, оттолкнуть, вернуть все назад, но слова Вики размывали её броню.

— И почему я должна верить, что ты не уйдёшь, когда всё накалится? — прошептала она. — Ты ведь тоже не идеальна, да? Ты можешь просто устать и свалить.

— Я могу устать, — призналась Вика честно, — но я не свалю просто потому, что ты сложная. Я могу быть уёбищем, но я не предатель. А если предстану им — швырни меня в лицо. Мне плевать. Я выбираю риск.

Паузa растянулась. В ней звучали их дыхания, стук сердца, редкие шаги в коридоре за стеной. Потом Вика наклонилась и провела кончиками пальцев по щеке Адель, убрав прядь волос, которая взъерошила её лоб.

— Ты умеешь танцевать так, что у меня коленки подкашиваются, — сказала она мягко и улыбнулась без иронии. — Я хочу быть рядом, когда тебе хорошо и когда плохо. Даже если ты будешь меня пошлёшь, я буду приходить. Просто потому, что ты мне нравишься. И да пошло всё нахуй, — добавила она и бросила взгляд на потолок, будто пытаясь прогнать сомнения, — если что, я могу быть упрямой как осёл.

Адель сначала хотела ответить резкостью, как обычно, — «нахуй не надо», «уходи», «я сама» — но вдруг из её груди вырвался смех: короткий, нервный, тёплый. Это был первый ломкий звук, который она не пыталась превратить в сарказм.

— Ладно, — сказала она медленно, — посмотрим, как долго ты выдержишь. Но предупреждаю: я могу быть очень занозистой. Я буду тебя пиздить словами. И иногда — кулаками в плечо. Так что не жди от меня нежностей всегда.

— Я не жду, — усмехнулась Вика и поднялась на колени, став напротив. Она встала ещё ближе, пока их колени не коснулись. — Но я не уйду. Поняла?

Адель кивнула, и в этот кивок было столько же страха, сколько и желания. Вика не стянула обещание окончательно словами — вместо этого она наклонилась и поцеловала её в височную область, сначала мягко, как дружеский жест, а потом дольше, на секунду задержавшись, почти как проверка границы, которую никто не хотел нарушать, но которой оба были готовы рискнуть.

Когда губы оторвались, воздух в студии словно стал гуще. Ни одна из них не произнесла громких признаний. Но между ними повисла новая, хрупкая договорённость: не уходить, не ломать, не прятаться. Пока. И танец, кажется, стал не только способом сбросить гнев — он мог стать способом быть рядом.

***

ааа ещё одна глава)
планирую написать огромную историю,если думаете,что события развиваются слишком быстро-то нет,это только начало и дальше-больше)
не забываем про тгк https://t.me/+JNN7mdg3Yfg0ODVi
люблю вас коты,жду реакций и комментарии❤️🫶