Никто не откроет

В Питере ветер с Невы — как нож.
Режет до кости, но им не впервой.
Им по четырнадцать, им не везёт,
Их дома не ждут — там пустой разворот.

Двор-колодец глотает шаги,
Лифт не работает — чёрт с ним, бегом.
Главное — тихо, главное — мимо,
Чтобы не встретиться с пьяным отцом.

Мать на диване — уже не мать.
Телевизор шумит про другое.
В холодильнике — хлебная рать
Из крошек, что прячутся слоем.

Они собираются в подворотне.
Их называют «трудные», «злые».
Но кто из них злой? Они просто голодны.
Не только едой — теплом, хоть каплю впервые.

Кто-то тату на руке выводил
Сапёрной иглой, чтоб запомнить:
«Я есть. Я живу. Я имею право.
Меня не задушит эта комната, полная тьмы».

Они курят на крышах, смотря на шпили,
На купола, что горят вдали.
Им обещали, что их полюбят,
Но любовь оказалась взаймы.

«Ты не такой», — говорит учитель.
«Ты никто», — говорит отец.
А в груди у них целый мир — обитель,
Где они — начало, а не конец.

Иногда кто-то плачет в парадной,
Зажав кулаком тишину.
Потому что вернуться некуда, правда,
Когда дом — как холодная луна.

Питер качает их на качелях
Серых ночей и мокрых асфальтов.
Их не жалеют. Они не умеют.
Но если приглядеться — в них столько таланта.

Они выживают. Не живут — выживают.
Учат себя не верить словам.
И если их дома не ждут — они знают,
Что можно построить себя самим.

Кто-то уйдёт в армию, кто-то — в колонию,
Кто-то — в никуда, растворится в районе.
Но кто-то захочет прожить по-другому,
Разорвав этот круг, что годами в законе.

Я видел их — в Парке Победы,
На Лиговском, у Финляндского вокзала.
Они не просят. Они не верят,
Что взрослым до них есть дело.

Но если ты видишь — не проходи мимо.
Не говори: «Сами выбрали, сами».
Они — чьи-то дети. Просто забытые.
Просто оставленные домами.