Оазис

Сильный ветер царствовал сегодня над городом, не спрашивая разрешения. Он гнал по асфальту мусор и пыль, залетал в открытые форточки и трепал занавески в чужих квартирах. В квартирах, где кто-то читал книги, кто-то танцевал под алкоголем, а кто-то спал и видел странные сны. Ветер дул с той же силой, что и вчера, и неделю назад.
В спальных районах вспыхивали квадраты окон, в них кто-то ставил чайник, кто-то поправлял воротник рубашки, глядя в зеркало, кто-то уже бежал к остановке, на ходу застёгивая куртку. Дворы наполнялись звуками - хлопали двери, лаяли собаки, где-то за стеной плакал ребёнок, которого укладывали в садик. Всё это сливалось в один монотонный гул, под который город просыпался каждое утро и который никто уже не замечал.
Метро жрало людей на входе и выплёвывало на выходе. В вагонах тесно жались друг к другу одинаковые фигуры в одинаковых куртках, и каждый думал о своём. Столько разных мыслей в одном месте, каждая голова задавалась своими вопросами и искала на них свои ответы. Тем временем, поезд нырял в тоннель, и стены мелькали за окном так быстро, что не успеваешь разглядеть ни одной трещины. Так же быстро пролетали и дни людей, живущих тут, живущих в других местах. Неважно, где ты живешь, время будет на шаг впереди тебя и твоих близких.
Каждую ночь улицы были пустыми, если не считать мусора, который метался из стороны в сторону, не зная, куда приткнуться. Оборванные пакеты взлетали вверх, кружились в воздушных ямах и падали обратно в лужи, чтобы через секунду снова взлететь. Где-то в переулке дребезжала железная вывеска, сорванная с одной заклепки. Где-то хлопала незапертая дверь подъезда, и этот звук разносился по двору, как выстрелы. Над всем этим возвышались дома. Панельные многоэтажки, облезлые, с тёмными окнами, в которых изредка зажигался чей-то поздний свет. Их фасады покрывала сетка трещин, и казалось, что здания держатся на честном слове. Дворы застывали в ожидании утра, качели немного пошатывались от ветра, песочницы пустовали, только редкие кошки бесшумно пересекали асфальт, сверкая глазами.
А наверху, над этим бесконечным движением, висело плотное и тяжёлое небо. Будто бы готовое порваться, и тонны воды тут же сотрут дома и остановки. Оно давило на крыши многоэтажек, смешивалось с дымом заводских труб и выхлопными газами машин, и никто уже не помнил, каким оно было раньше, кажется, синим и чистым, с белыми облаками, которые хотелось трогать руками.
На востоке небо начинало светлеть. Багровый оттенок медленно перетекал в лиловый, потом в серый, и наконец повисла та самая пелена, которая не обещала ни дождя, ни солнца. Облака стояли плотной стеной, непроницаемой и тяжёлой, как бетон. Ветер прорывался сквозь них, но не мог разорвать. Только гнал дальше, над городом, за горизонт, в никуда. Постепенно город наполнялся звуками. Далеко загудела первая электричка. Где-то проехала, единственная на всю улицу, машина с включёнными фарами.
Лужи на асфальте блестели, отражая облака и редкие фонари, которые ещё не погасли. Ветер морщил их поверхность, и отражения дробились на мелкие куски, собираясь обратно, когда ветер затихал. Капли срывались с карнизов и проводов, падали в лужи. В парках деревья стояли голыми, их ветви тянулись к небу, как просящие руки. Ветки скрежетали друг о друга, скрипели, шептали что-то на своём языке, которого никто не понимал. Под ними, в сухой листве, возились птицы, но их не было видно, только шорох и редкие «чик-чирик», которые терялись в шуме ветра.
Жилые дома северного микрорайона напоминали костяшки домино. Безликие, с квадратами окон и балконов, заваленных старыми вещами, такими как лыжи, покрышки, ящики и всякий старый хлам. В некоторых окнах уже горел свет - рабочие собирались на завод, охранники возвращались с ночной смены, пенсионеры садились пить чай.
Из труб частного района тянуло дымом. Чьи-то печки топились углём, а чьи-то - дровами, и запах горелого дерева смешивался с бензином и сыростью, создавая тот самый дух города, который не выветрится никогда.
Только иногда, в переулках и подворотнях, где воздух застаивался, создавались маленькие карманы тишины. Там ветер терял силу, и можно было услышать чей-то приглушённый разговор, стук колёс по рельсам, шаги запоздалого прохожего. Но такие места были редкими, и ветер рано или поздно добирался и туда, срывая затишье, врываясь в щели, напоминая о себе холодом.
- Мама, и ещё вот эту! - девочка тыкала пальцем в витрину, в посыпанную пудрой слойку с клубникой, которая лежала на верхней полке и выглядела так, будто её только что испекли. Она была золотистой, и клубника выглядывала из разреза, как язык, который дразнит.
- Хорошо, солнце, и вот эту слойку с клубникой, пожалуйста, - сказала девушка продавщице. Она улыбнулась, поправила волосы и достала кошелёк. Дочка прыгала рядом, не сводя глаз с витрины.
- Конечно, держите. Картой? - продавщица взяла слойку бумажным пакетиком и протянула через прилавок.
- Да, - сказала девушка и приложила карту к терминалу.
- Спасибо, приходите ещё.
- Обязательно. Ну что, пошли?
Дочка уже откусила кусок слойки, и на её лице застыло выражение чистого счастья. Она жевала, прикрывая глаза, и казалось, что в этом мире нет ничего важнее, чем эта слойка и тёплая рука мамы, которая держит её за другую ладонь.
Мама с дочкой вышли на улицу и тут же пропали в капризной ветреной погоде. Ветер налетел откуда-то из-за угла, сильный и холодный, и стёр их с лица земли. Они шли тут секунды назад, и вот их уже нет. Только пустой тротуар, хлопающая где-то вдалеке дверь и чей-то смех, который тут же уносит в другую сторону. Их шаги смешались с шагами тысяч других людей, и теперь их уже нельзя было отличить.
Дуй, дуй, ветерок. За здания, за трассы, за весь этот город. Неси его дыхание туда, где пустота и холод, где провода гудели над рекой, где одиночество сгущается как туман. За дома, за бетон, за железо и стекло.
И ветер подул далеко, куда-то за город, на мост, где парень собирался спрыгнуть.
Ветер там был сильнее, чем в центре. Он дул с реки, холодный и сырой, трепал волосы, и галстук, который хлестал по лицу, но парень не обращал внимания. Он стоял на краю, держась за металлическое ограждение, и смотрел вниз на темную воду, которая двигалась медленно, бесконечно, как будто у неё не было ни начала, ни конца.
Дыхание его было тяжёлым. Каждый вдох давался с трудом, будто воздух стал густым и липким, прилипающим к лёгким изнутри, будто ветер не пускал его внутрь, а выталкивал наружу. Он стоял и смотрел вниз, и в голове у него было пусто. Только тишина и холод, такие же, как вода внизу.
Он был одет в чёрные брюки, белую рубашку и чёрный галстук. Слишком официально для того, кто собирается умереть. На первый взгляд слишком нарядно, но для него эта форма уже стала второй кожей. Утром, когда нужно было снова примерить её и идти в ней в «любимый» офис, он решил, что сегодня наденет её как на последний выход, который должен выглядеть достойно.
И вот, пока он держался за ограждение, пальцы побелели от напряжения, он почти не чувствовал холода. Кроссовки скользили по мокрому бетонному краю моста, парень стоял на цыпочках, балансируя между жизнью и тем, что было за ней. Ещё немного, и гравитация решит всё за него. Он закрыл глаза, в свисте ветра ему послышался голос - мамин или его собственный, из детства, когда он ещё верил, что всё будет хорошо.
Галстук захлестнуло ветром, ударило по лицу. Вода под ним бурлила сильнее, прося юношу спрыгнуть, накормить реку своим жалким и костлявым телом. Кроссовки соскользнули ещё немного. Парень оттолкнулся и наконец-то прыгнул с моста.
Тело его на мгновение зависло в воздухе, руки судорожно загребли пустоту, будто пытались ухватиться за что-то невидимое. Рубашка раздулась, галстук взметнулся вверх, как флаг, кроссовки описали последнюю дугу - и он ушёл вниз, в тёмную воду, которая приняла его без звука. Волны рвали всё, что было в ней, и были очень рады такому десерту.
Да, он будет в новостях. Или завтра. Или послезавтра. Или по весне, когда тело найдёт какой-нибудь случайный прохожий. Кто-то скажет: «Молодой парень, 18 лет, не оставил записки», - покачают головой, и через день забудут. Ну, а пока что его тело будет принимать долгую и трагическую ванну.

16:51
Парк «Юности» - небольшой городской парк, усеянный деревьями, которые, казалось, помнили ещё те времена, когда вокруг не было этих бетонных коробок. Здесь стволы были толще, ветви тянулись выше, даже воздух пах иначе - не бензином и сыростью, а влажной землёй, прелыми листьями и чем-то неуловимо живым, что уже почти исчезло из города. Дорожки были посыпаны мелким гравием, который хрустел под ногами, и этот звук был тише и мягче, чем гул машин на проспекте. Скамейки стояли на небольшом расстоянии друг от друга, и на каждой из них можно было уединиться, не чувствуя себя частью толпы.
Здесь много времени проводили рядом живущие горожане. Бабушки приводили внуков, чтобы те катались на велосипедах по асфальтированным дорожкам, пока они сами сидели на скамейках и спокойно, в тишине, вязали что-то из разноцветных клубков. Иногда они перекидывались парой фраз, но чаще просто сидели, глядя на детей, и на их лицах было то особенное спокойствие, которое не встретишь в центре, среди офисов и суеты. Молодые пары гуляли, держась за руки, и останавливались у маленького пруда, чтобы покормить уток, которые уже привыкли к людям и подплывали почти к самым ногам. Кто-то бегал трусцой вдоль аллеи, кто-то сидел с книгой, кто-то просто смотрел в небо, которое здесь, среди деревьев, казалось чуть выше, чем за пределами парка.
Атмосфера здесь была совершенно иной. Это был некий оазис, маленький островок жизни, который не подчинялся общему ритму. Здесь время текло медленнее, звуки приглушались, а воздух был чище и легче. Даже ветер, который дул над городом, здесь ослабевал, запутывался в кронах и становился почти невесомым. В парке была тишина, живая, спокойная, которая не давила, а обволакивала, заставляла хотеть спать.
Парень в кофте с капюшоном и легкой куртке шёл по центральной аллее, смотрел на стволы, на сухие листья под ногами, на редких прохожих. Это был Харви, раньше он часто бывал здесь. С четырнадцати по семнадцать лет он регулярно приходил в этот парк, однако не в дневное время, а ближе к ночи, глубокими вечерами он приходил в парк и сидел на одной из лавочек, удачно расположенной под деревом. Он слушал музыку и думал о своих, на тот момент казавшихся ему, больших проблемах. А потом, начиная с восемнадцати, постепенно времени становилось меньше, и прогулки по ночам сводились к нулю. Сейчас он не знал, зачем пришёл, наверное, просто развеяться. Ноги принесли его сюда, и он не стал им сопротивляться. Где-то на скамейке сидела женщина с книгой, и её лицо было спокойным и умиротворённым. Харви смотрел на неё и мечтал о том, чтобы такое спокойствие появилось и в нём самом.
Телефон в кармане завибрировал. Сначала один раз, потом ещё. Харви не сразу понял, что это звук идёт от него, он просто продолжал идти, пока третий звонок не заставил его остановиться. Он вытащил телефон, посмотрел на экран.
Дэн.
Он провёл пальцем по экрану, поднёс к уху.
- Да?
- Харви, здорова, ты где? - голос Дэна звучал немного настороженно.
- Я в парке, - сказал Харви, оглядываясь на голые деревья и скамейки вдалеке. - Гуляю.
- Гуляешь? - Дэн хмыкнул. - Я тебе уже третий раз звоню. Ты трубку не берёшь, я уже думал, ты там бухаешь в мясо, а? Что отгул-то взял? Празднуешь чёт?
Харви молчал. Он стоял посреди аллеи, смотрел на чёрную воду пруда, на уток, которые плавали у самого берега. Свет был тусклым, но спокойным.
- Алло, ты тут? - Дэн говорил громче. - Харви, ты там вообще живой?
- Живой, - сказал Харви, и слово прозвучало так пусто, что он сам в него не поверил.
Дэн на секунду замолчал. Потом сказал тише, спокойнее:
- Слушай, я не знаю, что у тебя там происходит. Но если тебе нужна помощь, скажи. Можешь не рассказывать, что случилось, но если надо, я приеду.

Харви смотрел на пруд. Вода была неподвижной, тёмной, как зрачки в разинутых глазах его медленно умиравшей матери. В момент, когда в голову пришёл этот образ, по телу прошлись мурашки. Только после до него дошло, что просто человек, с которым он таскал коробки, сказал что-то о помощи.
- Не надо, - сказал он. - Всё нормально. Я выйду завтра.
- Ладно, - Дэн снова помолчал. - Тогда завтра увидимся.
- Хорошо, - ответил Харви и сбросил звонок.
Он убрал телефон в карман, постоял ещё немного и пошёл дальше. Гравий хрустел под ногами. Харви дошёл до конца аллеи и остановился у старого дуба. Ствол был толстым, кора - покрыта трещинами, и дерево казалось таким старым и мудрым, оно дышало спокойствием, которого не хватало в жизни многих людей. Харви прислонился к нему спиной и закрыл глаза на мгновение. Когда он открыл их, мир вокруг казался чуть менее серым. По крайней мере, ему просто хотелось так думать. Уже завтра всё вернётся в норму, он выйдет на работу. Завтра он снова станет винтиком в этой машине, как будто не было никаких капель крови на ламинате, будто перепонки не раздирал громкий изнеможённый кашель. Завтра он будет делать вид, что всё в порядке.
А пока он стоял под старым дубом, дышал воздухом, набирался сил за все эти дни. Потом смотрел на уток, которые плавали по чёрной воде, на женщину, которая вязала на скамейке, и ему казалось, что он сейчас дышит чуть легче, чем десять минут назад.
Посидев на лавочке ещё около двух часов, порассуждав о самых разных мыслях со своим лучшим советником - самим собой, Харви медленно поднялся и также медленно направился в сторону своего дома.
Одинокая тень в капюшоне двигалась по дороге в сторону выхода из парка, самые ужасные мысли и образы лезли в голову, лезли также как комары вечером, среди этих высоких деревьев. Однако глоток свежего воздуха - и мысли покидали голову, пускай и ненадолго.
И вот, сама того не заметив, тень дошла до пешеходного перехода. Ждать светофор всегда приходилось долго, для пешеходов на переход дороги давалось всего двадцать секунд, в то время как ждать приходилось около ста двадцати. Несмотря на скорый приход ночи, ветер успокоился, и парень не сразу это заметил, но когда понял, то снял капюшон. Глаза были направлены ровно на сменяющие друг друга цифры светофора, мысли же в голове были далеко не о дороге, даже не о звуках, доносящихся с неё.
- Эй, - прошептал кто-то справа сзади, параллельно тыкая пальцем в спину.
Харви напрягся и медленно обернулся. Перед ним стояла старушка невысокого роста. «Фух», - подумал он и на выдохе обратился к ней:
- Да, что такое?
- Тебе жить нравится?
Время остановилось.
«Что...» - тут же подумал он. Казалось, что после подобного вопроса мелкий, но острый ножик устремляется куда-то меж рёбер, или нет, ниже, в почки. Он оглядел, нет ли ещё кого-то рядом. Две девушки стояли неподалёку, ждали светофор. Взгляд снова упал на старушку, она смотрела на него, ожидая ответа.
«Ведь это просто пожилая женщина, почему она задаёт мне такой серьёзный вопрос? Более того, что я должен ответить на это? Доволен ли я своей жизнью? Нет. Я недоволен всем, что происходит, я недоволен всей этой хуйнёй!»
- Д-да, - хрипло ответил Харви, несмотря на всё, что только что подумал.
- Кхм... А я вот даже не знаю, нравится ли мне, - старушка сделала небольшую паузу и продолжила дальше: - Сейчас же знаешь... Налоги подняли... а ещё...
«О господи», - весь страх как рукой сняло, это просто бабуля, которая захотела кому-то высказаться, высказаться о её переживаниях.
«Теперь весь этот мозговой шторм выглядит просто тупо», - подумал он и уже вовсе не слушал всё то, что продолжала говорить женщина, лишь изредка поддакивал, чтобы поддерживать диалог. Как только светофор загорелся зелёным, он попрощался с ней и, пытаясь забыть весь этот бред, направился домой.
Голые деревья сопровождали до самого подъезда. Мрачная атмосфера сгущалась в форме туч на небе, кажется скоро начнётся дождь. Тихими шагами он дошел до своего двора, в котором уже не было ни души. Днём тут проводят время группы подростков, радуются жизни. А сегодня, скорее всего из-за капризной погоды, двор пуст.

«Пик-пик», - проиграл мелодию домофон, двери открылись, и Харви вошёл в здание.
Остаток дня он провёл в тишине, приготовил себе вкусный ужин, а после, в той же гробовой атмосфере, он подготовил одежду на завтра, и в университет, и на работу. Как только Харви закрывал глаза, каждый раз в голову приходила одна единственная мысль:
«Завтра будет трудный день».