Осимертиниб

Харви стоял за прилавком и смотрел прямо перед собой — в дальнюю стену универсама.

Покупателей не было. Ни одного. Время тянулось медленно, и единственное, что можно было делать в этой пустоте — смотреть на стену. А точнее, на изгибы потрескавшейся штукатурки, которые шли сверху вниз, пересекались, расходились и снова сходились в странные узоры. Эти изгибы напоминали утёсы скал.
Харви представил, как где-то далеко, на берегах тёплых морей, о скалы разбиваются волны, а над ними громко перекрикиваются чайки. Он почти услышал их крики, почти почувствовал солёный ветер. А потом его взгляд скользнул выше — на потолок, но мысли понеслись дальше, выше потолка. Белоснежные облака сменяли друг друга, скрывали от земли красоту неба, скрывали звёзды, созвездия. Харви думал о том, как много он знал когда-то об этих созвездиях. Где Большая Медведица, где Орион, где Кассиопея. А теперь он даже не помнил, когда в последний раз видел их своими глазами.

Он уже начал думать о чёрных дырах и туманностях, о далёких галактиках, до которых никогда не долететь, когда его мысли оборвались.

— Эй, ау, Харви!

Он моргнул и опустил взгляд. Перед ним стоял парень, которого он сразу узнал. Двадцать два года, такой же работяга, как и он сам. Тоже в синей форме, только бейдж потрёпаннее.
— Что ты там встал, иди помоги лучше коробки разгрузить у чёрного входа, — парень говорил почти криком, но без злости, скорее с усталой насмешкой. — Всё равно пока посетителей нет.
— А, да, иду, — торопливо проговорил Харви и, оставив далёкие звёзды где-то там, в своей голове, пошёл к чёрному выходу.

Парня звали Дэн. Они не были друзьями, но работали вместе уже несколько месяцев и иногда перекидывались парой фраз во время перекуров. Дэн был старше, опытнее и знал все схемы работы универсама от и до. Он никогда не жаловался, никогда не ныл, просто делал своё дело и иногда подкалывал Харви за его вечную задумчивость.

У чёрного входа стояла грузовая машина с открытым кузовом, в котором громоздились картонные коробки. Водитель уже ушёл курить, оставив Дэна одного.
— Ты как, живой? — спросил Дэн, протягивая Харви первую коробку. — А то смотрю на тебя — будто ты уже не здесь.
— Живой, — ответил Харви и взял коробку. Она была тяжёлой. На боку было написано «Молоко. 12 шт. Не кантовать».
— Выглядишь хреново, — заметил Дэн, забирая следующую коробку.
— Высплюсь когда-нибудь.
— Ага, — усмехнулся Дэн. — Расскажешь.

Они загрузили коробки на тележку и покатили в подсобку. Потом ещё одну. Потом ещё. Харви быстро вошёл в ритм — брал, нёс, ставил, возвращался. Спина болела, но это была привычная боль, почти родная. Он уже не обращал на неё внимания.

Когда все коробки были в подсобке, Дэн открыл первую и начал доставать товар.

— Давай фасовать, — сказал он. — Расставляй по полкам, я буду говорить, куда.

Харви кивнул. Они работали молча. Только шуршали коробки, стучали бутылки, иногда Дэн что-то бурчал себе под нос, читая этикетки. Время шло. Через полчаса подошла женщина, которая должна была встать на кассу вместо Харви — пожилая, молчаливая, с вечно недовольным лицом. Она кивнула Харви, взяла ключ от кассового аппарата и ушла в зал.

Харви остался с Дэном. Они фасовали, расставляли, перекладывали. Руки работали сами, и Харви снова поймал себя на том, что мысли уплывают куда-то далеко. Туда, где нет этих коробок, этого универсама, этого серого неба. Туда, где есть только звёзды и тишина.

— Ты мечтал когда-нибудь? — спросил он вдруг, сам не ожидая от себя этого вопроса.

Дэн поднял голову и посмотрел на него.
— В смысле?

— Ну, о чём-то. О чём-то большем. Не как сейчас.

Дэн хмыкнул, поставил бутылку на полку и выпрямился.
— Слушай, Харви, — сказал он. — Мечты — это для тех, у кого есть время и деньги. А у нас с тобой — работа. Ты понял? Работа. Мечтать будешь, когда на ноги встанешь. А пока — бери коробку и тащи.

Сам не понимая причины, Харви вспомнил о маме. Он ничего не ответил, взял следующую коробку и понёс её в торговый зал.

Рабочий день тянулся дальше. Харви вернулся за прилавок, когда женщина ушла на перерыв. Покупатели пошли один за другим, и времени смотреть на стену уже не оставалось. Только товары, деньги, чеки, «здравствуйте» и «спасибо».

Но где-то внутри, глубоко, в том месте, где прятались детские мечты, продолжали светиться звёзды. Голову пекло солнце, хотя на улице было пасмурно.

Рабочий день подходил к концу. Харви посмотрел на часы — 21:55. До конца смены оставалось пять минут. Спина болела, глаза слипались, но он держался. Последние покупатели тянулись к кассам, и Харви механически пробивал товары, называл суммы, выдавал чеки. В 22:02 пришла сменщица, молча кивнула ему и заняла его место. Харви переоделся в подсобке, закинул рюкзак на плечо и вышел на улицу.

На улице шёл дождь. Не сильный, не ливень — мелкий, противный, тот самый, который пробирается под одежду и заставляет съёживаться. Харви поднял воротник куртки и сделал несколько шагов вперёд. Грусть выглядывала из самых потаённых и грязных углов города, из подворотен, из щелей между асфальтом и бордюрами, из-под мусорных баков. Она была здесь всегда, просто дождь делал её заметной.

Ценой чистого воздуха было ментальное состояние каждого, кто жил в этом городе. И Харви платил двойную плату.

Он пошёл неторопливо. Лужи пока ещё не были большими, но под ногами противно хлюпало, и вода попадала в кроссовки через какие-то невидимые дыры. Харви вспомнил, что обещал маме зайти сегодня. Он достал телефон, написал короткое сообщение: «Смена кончилась, я иду». Мама ответила почти сразу: «Жду.».

Харви убрал телефон в карман и двинулся в сторону метро.

Он спускался по мокрым ступенькам и вдруг представил, как дождь заливает весь подземный переход, как вода прибывает, затапливает эскалаторы, платформы, тоннели. А люди не могут выбраться и плавают в этом огромном бетонном аквариуме, как рыбы. Тупые, уставшие рыбы, которые тычутся головами в стены. Картинка была дурацкой, но почему-то не отпускала до самого турникета.

На станции было людно. Харви встал у края платформы и приготовился ждать. Поезд должен был прийти через три минуты — табло показывало зелёные цифры. Он оглянулся по сторонам. Все были заняты даже здесь, на станции метро, где, казалось бы, можно просто стоять и смотреть в одну точку. Кто-то печатал что-то в телефоне, быстро водя большими пальцами по экрану. Другой парень с закрытыми глазами прислонился к колонне и слушал музыку через наушники. Третья девушка стояла прямо, как статуя, опустив глаза в пол и не двигаясь. Она напоминала робота, которого выключили до следующей команды.

Харви повернул голову налево и увидел девушку. Приблизительно его лет, в тёмном пальто и с мокрыми волосами — видимо, она тоже попала под дождь. Она смотрела на него.

Пауза продлилась где-то три секунды. В голове не было ни одной мысли — только пустота и лёгкое недоумение. А потом до Харви дошло, что взгляды встретились, что он уже несколько секунд пялится на незнакомую девушку, и что это, наверное, выглядит странно.

Он медленно отвернулся и уставился на рельсы.

Гул в тоннеле усиливался — поезд прибывал. Харви втиснулся в вагон, когда двери открылись, и специально не стал проходить далеко вглубь, потому что ехать до мамы ему было не супер долго. Всего две остановки. Он встал у двери, прижал рюкзак к груди и почувствовал, как вагон дёрнулся и поехал.

Харви вышел из вагона на своей станции и направился к выходу. Пока он поднимался по ступенькам наверх, его не покидало чувство тоски. Оно не было острым или внезапным — оно просто было, как фон, как тот самый дождь, который моросил с самого вечера и, кажется, собирался моросить вечно. Тоска поднималась вместе с ним по лестнице, цеплялась за мокрые перила, застывала в холодном воздухе.

Он миновал турникеты, толкнул тяжёлую дверь на улицу и снова попал под дождь. На улице было темно, фонари горели тускло, и капли воды сверкали в их свете, как маленькие осколки разбитого стекла. Лужи стали больше. Харви обходил их, но вода всё равно попадала в кроссовки — через дыры, через швы, через сам воздух, который казался мокрым и тяжёлым.

Дождь усиливался. Харви шёл быстрее, но не бежал. Бежать не было сил, да и смысла — всё равно уже промок. Капли стекали с капюшона на лицо, холодные, противные. Город в дождь становился ещё более серым, ещё более чужим. Машины проносились по лужам, разбрызгивая воду, люди прятались под козырьками и зонтами, никто ни на кого не смотрел. Харви чувствовал себя частью этой серости, этой мокрой тоски, которая разлита по всему городу, как та самая вода, заливающая подземные переходы в его воображении.

Он дошёл до маминого дома. Старая панельная девятиэтажка, обшарпанная, с облупившейся краской на дверях. Харви достал ключи — свои, от маминой квартиры — и открыл дверь подъезда. Мама редко когда могла встать с постели, врачи сказали ей нельзя вставать, но она всё равно не сидела без дела, даже когда самочувствие было так себе. Поэтому ключи были у Харви — чтобы не заставлять её лишний раз вставать и открывать.

Он зашёл в подъезд. Здесь пахло сыростью и кошками. Лифт работал, и Харви нажал кнопку своего этажа. Кабина медленно поползла вверх, и тусклый желтовато-оранжевый свет заливал стены, исцарапанные, исписанные, с чьими-то номерами телефонов и глупыми надписями. Харви смотрел на этот свет и почему-то вспомнил детство. Как он бегал по этим лестницам, как мама ждала его дома с ужином. Тогда всё было проще.

Лифт остановился. Харви вышел, подошёл к двери маминой квартиры и сначала постучал — на всякий случай, вдруг она не спит и услышит. Никто не ответил. Тогда он вставил ключ в замочную скважину, провернул и открыл дверь.

В квартире было тихо. Темно. Только слабый свет с улицы пробивался сквозь занавески.

— Маам, привет, я пришёл, — сказал Харви с искренней радостью, которую сам от себя не ожидал.

Он снял мокрые кроссовки, оставил их у порога и тихо прошёл на кухню. Но там никого не было. Пусто. Холодно. Тарелки в мойке, кастрюля на плите.

Харви повернулся и так же тихо прошёл в спальню. Сердце забилось быстрее — глупая, иррациональная тревога, которая всегда появлялась чуть ли что. Но с большим облегчением он нашёл её лежащей в постели. Она укрылась пледом, под головой — две подушки, лицо помятое, но живое.

— Привет, сынок, — тихо поздоровалась мама. — Я рада тебя видеть. Наконец смог вырваться из своей тяжёлой рутины.

— Да, мам, — Харви присел на край кровати и обнял её. Она пахла домом, лекарствами и чем-то тёплым, родным, от чего на глаза навернулись слёзы, но он сдержался.

— Не промок? — спросила она.

— Нет.

— Я же вижу, что промок, — мама слабо улыбнулась. — Грейся и кушай. Пока будешь кушать, дождик пройдёт.

Харви не стал спорить. Он прошёл на кухню, разогрел борщ и сел за стол. Мама не выходила к нему — не могла, — но он слышал её голос из спальни, и это было почти как раньше. Борщ был тем самым, из детства. Густой, наваристый, с укропом и сметаной. Харви ел и чувствовал, как тепло разливается по телу, как тоска отступает куда-то в угол, хотя и не уходит совсем.

Он провёл у мамы ещё полчаса. Разговаривали о всякой ерунде — о погоде, о соседях, о том, что телевизор сломали, а новый покупать некогда. Харви слушал и кивал, а сам незаметно оглядывал комнату.

Его внимание привлекли коробочки на тумбочке. «Тагриссо» и «Лоперамид». Лекарства от болезни матери, которые нельзя было пропускать. Харви каждый месяц ездил в аптеки, покупал их, привозил маме, проверял, чтобы она пила вовремя. Один вид этих названий вызывал у него непроизвольную горечь в горле, будто он сам проглотил что-то горькое и не может запить.

— Мам, ты ведь не забываешь пить таблетки? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Ой, вчера забыла, представляешь, сынок, — мама говорила так, будто речь шла о пропущенной серии любимого сериала.

— Мам! — Харви почувствовал, как внутри поднимается раздражение, смешанное со страхом. — Это тебе не шутки. Ну сколько раз я говорил? Пожалуйста, пей. Или мне писать тебе? Давай поставим тебе будильник с напоминанием.

— Нет-нет-нет, не надо, — мама замахала рукой, как будто он предлагал ей что-то страшное. — Я всё помню прекрасно.

— Не всё, — тихо сказал Харви. — Ты сама сказала, что вчера забыла.

Мама виновато улыбнулась, но промолчала. Харви ещё немного поспорил с ней — мягко, без крика, потому что кричать на маму он не мог, — но в итоге принял её истину. Он знал, что переубедить её невозможно. Мама была упрямой, как и он сам.

— Пожалуйста, относись к этому серьёзнее, — сказал Харви на прощание, поцеловав её в щёку. — Мне не нужны лишние переживания.

— Приезжай почаще, сынок, — тихо проговорила она, и в конце фразы проступил кашель, глухой, надрывный. Харви сжал челюсть, но ничего не сказал.

— Хорошо, мам.

Он вышел из спальни, прошёл на кухню, быстро помыл за собой тарелку и поставил её на сушилку. Потом обулся, уже в сухие носки, которые достал из рюкзака, и вышел из квартиры.

Дождь за дверью подъезда никуда не делся.