Клякса

Всю ночь Харви не мог уснуть. Свист откуда-то снаружи окна навевал страшные мысли, и дрожь сама завладела телом. Он понимал, что никто не вечен, все рано или поздно умрут. Однако мало того, что он все ещё не был готов прощаться с этим человеком — и честно говоря, вряд ли когда-то будет готов. Он также не хотел, чтобы мама покидала мир таким тяжёлым способом.

Пальцы на ногах начали замерзать. Что-то из-под кресла высовывало свои страшные лапы и касалось его ног. На секунду Харви почудилось, как по ногам течёт что-то тёплое, будто кровь выступила из-под кожи и красными аккуратными струйками стекала вниз, на холодный пол. Харви не спал, но и двигаться не желал — тело было скованно. Он представлял, как воздух скопился где-то около его шеи особенно плотным образом и душит его.

КААР — неожиданный вороний крик напугал парня. От этого одиночного выкрика птицы веяло угрозой и нарастающим страхом.

Чёрт возьми, я не какой-то ребёнок, чтобы бояться ночи. - Но боялся Харви далеко не ночи. Ночь была лишь поводом для того, чтобы страхи вошли в мир и дотронулись до изнеможённого тела. Они трогали, чесали, рвали кожу на ногах. Но как только Харви опускал взгляд куда-то вниз — боль умолкала. Оставалась лишь тишина и тихий храп матери.

Он сидел так несколько минут, потом несколько часов. Взгляд в пустоту, руки на подлокотниках, ноги замерзли настолько, что он перестал их чувствовать. Только когда он смотрел вниз, боль отступала, но стоило поднять голову и встретиться с темнотой за окном — всё возвращалось. Лапы снова тянулись к нему из-под кресла, скребли по щиколоткам, поднимались выше.

Харви закрыл глаза и заставил себя дышать ровно. Вдох. Выдох. Мама дышит рядом. Всё остальное — просто темнота и усталость.

Ночь тянулась бесконечно. Каждый час казался длиннее предыдущего, а тишина в комнате становилась всё тяжелее. Парень сидел в кресле, смотрел в одну точку на стене и не двигался. Свет луны проникал через окно, и вырисовывал на стене унылые рисунки. Каждую линию можно было рассматривать по несколько минут и видеть в одном и том же пятне разные образы. Иногда мама вздыхала во сне, и тогда всё замирало, снова и снова. Харви возвращался в свою пустоту лишь когда дыхание матери выравнивалось.

За окном медленно светлело. Сначала небо стало серым, потом серым с розовым оттенком, потом просто серым — как всегда. Харви смотрел на стену и вдруг осознал, что нужно вставать. Тело само поняло: ночь кончилась, надо двигаться.

Он с трудом поднялся из кресла. Ноги затекли, спина болела, голова была тяжёлой, будто налитой свинцом. Он прошёл в ванную, умылся ледяной водой и почистил зубы.

На кухне он нашёл яйца, молоко. Сделал простой омлет — просто яйца с молоком, как умел. Поделил пополам: одну часть для себя, другую для мамы. Взял тарелку, наложил туда омлет, отнёс в комнату матери и поставил на столик. Сверху накрыл небольшой сковородной крышкой, чтобы еда не так быстро остыла.
Мама просыпалась рано. Она всегда просыпалась рано, даже когда болела. Харви был уверен, что еда не успеет остыть.

Он вернулся на кухню, доел свою порцию стоя у окна. Смотрел на улицу, во двор, который окружали деревья без листьев, серое небо — всё такое мерзкое. Сам сначала того не заметив, слезы скатились по щекам парня, он поморщился и вытер их рукавом.
Сука.
Город просыпался, где-то лаяла собака, и в той же стороне хлопнула дверь подъезда. Птички чирикали свои утренние песни, однако даже их симфонии, будто звучали с грустью

Он перевёл взгляд на стол. Там лежали таблетки — «Тагриссо» и «Лоперамид». Те самые, которые он покупал в аптеке. Те самые, от которых маме становилось то лучше, то хуже. Харви вытащил обе упаковки, взял их в руку и отнёс на столик в комнату маме, рядом с тарелкой.

Потом оделся. Натянул свои серые джинсы, белую рубашку и сверху куртку. Ловким движением руки взял рюкзак с пола и оглядев квартиру, он вышел из неё, закрыл дверь и спустился по лестнице.

На улице было холодно. Харви глубоко вдохнул — впервые за много часов. Кислород ударил в мозг, от чего голова закружилась. Она была тяжёлой, но мыслей в ней не было. Ни одной. Просто пустота и лёгкий ветер в лицо.

Он пошёл в сторону университета. От дома матери до универа можно было дойти пешком. Поэтому не торопясь он отправился в сторону ВУЗа. Шаг за шагом, через ямы в тротуарах и слякоть.

Рядом прошла мамочка с дочкой лет шести. В руках у девочки был синий мячик. Она смеялась чему-то, прыгала через лужи, а мама держала её за руку и улыбалась.

Харви смотрел на них и ничего не чувствовал. Ни зависти, ни грусти, ни радости. Просто смотрел, как на картинку из чужой жизни. Что-то далекой, что-то к чему он, как ему казалось, прикоснуться не способен.
Они прошли мимо. Девочка обернулась, посмотрела на Харви, и потом снова побежала вперёд.

Он шёл дальше, не перешагивая лужи. Вода попадала в кроссовки, ноги постепенно замёрзли, и он переставал их чувствовать. В конце концов он пришёл.

В университете было пусто и тихо. Он поднялся на третий этаж, зашёл в пустую аудиторию, сел на своё место у окна и уставился в стекло. За окном было серое небо, голые деревья, дальние дома и унылая рожа в отражении. Он смотрел на это и не видел ничего. Мысли и чувства не приходили. Только пустота и тяжёлая голова, металлолом вместо идей и мыслей.

Дни продолжались так ещё несколько дней. И продолжались бы также и дальше, но одной ночью маме стало хуже.

Был обычный субботний день, в тот вечер он решил навести порядок в квартире. Парень хотел сделать хоть что-то полезное, чтобы не сходить с ума от безделья.
В тот вечер он решил навести порядок в квартире. Мама спала, дышала ровно, и Харви хотел сделать хоть что-то полезное, чтобы не сходить с ума от безделья.
Он начал с кухни. Взял губку и выдавил на неё жёлтую жидкость для посуды и принялся за тарелки. Они были старыми, с потрескавшейся эмалью, которые мама отказывалась выбрасывать. Харви тёр каждую, смывал остатки каши и супа. Чайник, который он купил маме год назад, был покрыт слоем накипи — он залил внутрь уксус и оставил отмокать.

Потом взялся за стол. Клеёнка на нём была липкой и на вид отвратной, он снял её, выбросил в мусорное ведро и протёр деревянную поверхность влажной тряпкой, потом сухой. Стол засверкал так, как не сверкал уже несколько месяцев.

После этого парень взял веник и стал подметать кухню. Попадались крошки, волосы, мелкий сор, который скапливается в углах, когда никто не убирается. Харви собирал всё в кучку, сметал в совок и высыпал в ведро.

Потом он взялся за комнату, где лежала мама. Он двигался тихо, чтобы не тревожить её. Начал с подоконника. Там стояли три горшка с засохшими цветами — мама перестала их поливать ещё месяц назад. Харви убрал горшки на пол, протёр подоконник влажной тряпкой. Серая пыль оседала на ткани слоями, будто её не вытирали годами.

Потом перешёл к тумбочке. На ней лежали книги в мягких обложках — мамины любовные романы, которые она перечитывала по несколько раз. Харви сложил их в аккуратную стопку и поставил на край тумбочки. Рядом валялись старые чеки из аптеки, пустые коробки от таблеток, несколько шариковых ручек, которые уже не писали. Он собрал всё это в горсть и выбросил в мусорное ведро, которое притащил из кухни. На стеклах были разводы, которые тоже требовали внимания, и он стал довольно долго оттирать их.

На подоконнике у окна, рядом с дверью на балкон, он увидел пепельницу. Она была глиняная, ручной работы — мама привезла её с юга лет десять назад. Харви помнил, как она выбирала её на рынке, торговалась с продавцом и потом всю дорогу в поезде любовалась. Сейчас пепельница была почти полной. Внутри лежали десятки бычков, скрученных по-разному — одни с чьими-то следами губной помады, другие чёрные, выгоревшие до фильтра. Серая зола покрывала всё внутри, поднималась по краям чуть выше бортика Пепел был как в ней, так и под ней. Запах от пепельницы стоял такой, будто кто-то курил здесь только что.

Рядом, прямо на подоконнике, лежала пачка сигарет. «Winston» — синяя полоска на белом фоне. Мама курила одни и те же годами. Пачка была наполовину полная — он приподнял её, и она издала знакомый шелест бумаги и табака.

Какое-то время парень продолжал смотреть на пачку. Он знал, что мама курила. Знал, что она обещала бросить. И он знал, что именно эти сигареты, вот эта пепельница, эти бычки, и эта наполовину пустая пачка вызвали весь этот кошмар. Рак лёгких, кашель, одышка, кровь. Всё началось с этого.

Он взял пепельницу. Она была холодной и тяжёлой. Бычки сыпались из неё, пока он нёс её к мусорному ведру, поэтому пришлось идти медленнее, чтобы ничего не рассыпать по полу. Он перевернул пепельницу над ведром, и всё содержимое вывалилось вниз с глухим стуком. Бычки, зола, окурки — всё перемешалось с мокрыми тряпками и пустыми упаковками из-под лекарств.

Пепельницу он отмыл и поставил её обратно на подоконник. Его посещали мысли о том, чтобы убрать, спрятать её и сигареты подальше. Однако выбор, который сделала мать уже не изменить, и даже если сейчас она поднимется с кровати ради сигаретки, он вряд ли станет ее останавливать. Зависимость слишком серьезная, избавить её от зависимости он не в силах. Пачку сигарет он положил рядом.

Всё это время Харви хорошо ухаживал за ней. Кормил с ложки, давал таблетки, помогал дойти до туалета, мыл её, переодевал. Он делал всё, что мог, и даже больше. А она в свою очередь перестала вставать с кровати почти совсем. Только иногда просила приподнять подушки или открыть окно. Остальное время она лежала с закрытыми глазами и дышала. Тяжело. С присвистом. Каждый вздох давался ей с трудом.

Он протёр пол возле кровати, собирая пыль и мелкий сор, который скапливается под ножками. Тряпка была уже грязной, поэтому он отлучился в ванную чтобы промыть её. Потом принялся за тумбочку. Сначала протёр её сверху, убрал пустые стаканы, сложил книги. Провёл пальцем по дереву — пыли больше нет.

Потом открыл ящик. Он не знал, зачем открыл. Просто рука сама потянулась к ручке. Может быть, хотел сложить туда мелочь, которая валялась сверху: старые ручки, забытые зарядки, салфетки.
Ящик открылся с лёгким скрипом. Внутри лежали бумаги. Выписки из больницы, рецепты, какие-то квитанции за коммуналку. Всё вперемешку, без порядка, как будто кто-то просто сгрёб всё рукой и закинул внутрь.

Харви начал перебирать бумаги, разравнивать их, складывать в стопку. И на самом дне, под кучей старых конвертов, он наткнулся на что-то твёрдое.

И тогда он замер.

Револьвер.

Он узнал его сразу, хотя не видел много лет. С того самого детства, когда дед доставал его из ящика письменного стола и разрешал подержать. Тяжёлый, холодный, пахнущий металлом и старым маслом. Тогда Харви казалось, что он держит в руках кусок истории, что-то важное и почти живое.
И вон спустя столько лет он снова держал его.

Наградной револьвер деда. Тот самый, который выдавали за заслуги перед государством. За безупречную службу. Харви не помнил подробностей — дед не любил говорить о работе, а мама не любила вспоминать отца. Но сам револьвер он помнил. Каждую царапину на рукоятке, каждый блик на воронёном стволе.

Харви взял его в руки. Металл оказался тяжелее, чем он помнил. Холод пробил сквозь кожу, добрался до костей. Ствол блестел даже в полумраке комнаты, отражая тусклый свет от окна. Барабан был гладким на ощупь, без зазубрин. Харви не знал, заряжен он или нет, не умел проверять, но палец сам потянулся к спусковому крючку — мягкому, податливому, будто ждал, когда его нажмут.

На боку, чуть выше рукоятки, красовалась гравировка. Харви поднёс револьвер ближе к лицу, чтобы разглядеть.

Вензель. Сложный, изогнутый, с завитушками, которые переплетались друг с другом. Под ним — дата, Цифры были выведены аккуратно, с уважением, каждая чёрточка на месте. Тогда он провёл пальцем по гравировке. Металл был гладким, но контуры букв чувствовались — чуть шершавые, будто их выцарапали иглой.

Он смотрел на револьвер и не знал, что думать.

Зачем он здесь? Почему мама хранила его в ящике у кровати, под бумажками, будто прятала? Может быть, она забыла. Может быть, не хотела, чтобы он его видел. Однако одна мысль тревожила особенно сильно, мысль по которой скорее всего револьвер и находился так близко к кровати, буквально на расстоянии вытянутой руки.

Рука дрожала. Харви заставил себя успокоиться — глубоко вдохнул, выдохнул. В комнате пахло пылью. Мама заворочалась во сне, что-то прошептала и снова затихла.

И тогда он решил. Обратно убирать револьвер он не будет.
Он медленно закрыл ящик тумбочки, зажав оружие в руке. Встал с колен, оглянулся на маму — она спала. Вышел из комнаты в коридор. Там было темно, только тусклый свет пробивался из-за занавески на кухне.

Он открыл шкаф. Старый, скрипучий, с отколотым куском фанеры на дверце. Внутри лежали вещи, которые никто не носил: дедовы пальто, мамины куртки из девяностых, чьи-то валенки. Пахло нафталином и пылью.

Харви засунул руку на верхнюю полку, нащупал угол, где лежали старые газеты. Сунул револьвер туда, за газеты, чтобы не сразу бросался в глаза. Придавил сверху стопкой махровых полотенец и с выдохом закрыл шкаф.

Он не мог оставить оружие рядом с мамой. Что-то внутри подсказывало, что этому не место рядом с мамой. Он вернулся в комнату. Сел в кресло, посмотрел на тумбочку, потом перевёл взгляд на шкаф в коридоре. Теперь револьвер лежал там.

Прошло около получаса, и он встал с кресла чтобы пойти и приготовить ужин.

Нашёл в холодильнике курицу, картошку, морковь, луковицу. Он купил все это днем ранее. Парень резал овощи не спеша, клал в кастрюлю, заливал водой, параллельно вспоминая как раньше мама сама стояла у плиты и точно также готовила, напевала что-то себе под нос. Нож стучал по доске — ровно, монотонно, будто отсчитывал секунды до чего-то неизбежного, чего-то скрывающегося совсем рядом.

Суп варился долго. Пар поднимался к потолку, оседал на окнах мутными каплями. Харви смотрел на них и думал о том, как быстро запотевают стёкла, когда внутри тепло, а снаружи — холод. Как быстро остывает всё, что когда-то было горячим.

Суп получился наваристым, золотистым, с кружочками моркови и нитями укропа. Харви попробовал — вкусно.
Почти как у мамы. — подумал он, но сразу оттолкнул от себя эти мысли, ведь у мамы суп получался в разы лучше.
Он налил в тарелку, отнёс в комнату. Мама спала, но проснулась от запаха.

— Открой рот, — тихо сказал Харви и поднёс ложку.

Она ела медленно, с трудом проглатывая каждый глоток. Иногда останавливалась, сжимала его руку и смотрела в глаза. Харви не знал, что она хотела сказать. Может быть, «спасибо», а возможно и «прощай». Либо же просто проверяла, что он ещё здесь.

Тарелку она опустошила почти до дна. Харви убрал посуду, помыл кастрюлю, протёр стол. Плита остывала медленно, тихо потрескивая. Он выключил свет на кухне и вернулся в зал.

Ночь вползала в квартиру медленно, как вода, которая просачивается сквозь щели. За окном фонари горели тускло, деревья качались без ветра. Харви разделся, сел полулежа на мягкое кресло, натянул плед до пояса и закрыл глаза.

Темнота за веками была густой и тягучей. Он почти провалился в неё, почти забыл, где находится. Перед глаза всплыли образы, которые покинули голову парня уже довольно давно — звёздное небо, алые облака приглашали Харви в бескрайние полеты. Он взмывал высоко ввысь и резко опускался на дно океана. Холодная вода цеплялась за кожу глубоко в океане и превращалась в льдинки высоко в стратосфере. Спустя еще несколько таких полетов он наконец оказался в черном пространстве под названием — космос. Первым что зацепило его взгляд, была красивая морозная луна. Хотя бы во сне, он наконец мог прикоснуться к ней, сыграть с фантазией в игру.
Как вдруг резкий кашель прервал ночной полет.
Прямо из космоса, сквозь тучи наполненные дождем, он рухнул в свое кресло.

Кашель сначала был тихий, будто мама пыталась сдержаться. Потом громче. Ещё громче. Кашель нарастал, захлёбывался, превращался в хрип.

Харви открыл глаза. Сердце ударило где-то в горле.
Мама сидела на кровати. Лунный свет проходивший через окно отбрасывал блики на её лицо — бледное, мокрое, с глазами, в которых плескалась паника. Она согнулась пополам, обхватив себя руками, и кашляла. Кашляла так, будто хотела вытолкнуть из себя не воздух, а саму смерть, которая засела у неё в груди.

Харви подбежал и сел рядом.

— Я здесь, — проговорил он.

Она кашлянула в салфетку, и когда убрала руку, он увидел кровь. Тёмную, густую, почти чёрную в тусклом свете. Пятно расползалось по белой ткани, будто старалось ухватить себе больше территории. Харви сжал челюсть. Сразу взял телефон и начал набирать номер скорой. Пальцы дрожали и не попадали по нужным цифрам.

— Скорая! Мать кашляет кровью. Не останавливается.

—Адрес?

Он как можно быстрее старался продиктовать адрес, параллельно думая о том не напутал ли о что-то

— Бригада выехала.

Харви положил телефон. Снова взял маму за руку. Её пальцы были холодными как лёд. Она сжимала его руку с такой силой, будто держалась за край обрыва.

Кашель стихал не сразу. Он уходил медленно, как отступает вода после шторма — волнами, рывками, с последними тяжёлыми всплесками. Мама выпрямилась, сжала его руку и посмотрела в глаза. В её взгляде не было паники. Не было вопросов. Только что-то тихое, почти детское, как будто она искала в нём разрешение устать.

Харви сидел перед ней на корточках, держал за плечи, помнил: при кашле с кровью нельзя ложиться. Но мамины глаза говорили громче.

Скорая будет ехать слишком долго. Он знал это ещё когда набирал номер. Где-то там, в городе, мигалки разрезали пробки, но время в этой комнате потекло по другим законам. Оно тянулось, как дни тянулись в университете, как дыхание умирающего, как последние минуты перед рассветом, который никто не просил наступать.

Мама кашляла. Один раз. Два. Три. Кровавые сгустки оставляли алые отпечатки на белых салфетках, и каждый отпечаток был похож на жирную чернильную кляксу.

В комнате повисла покойная атмосфера. Даже простая тишина не сравнится с тем, что царило в комнате в тот момент. Это было что-то совсем другое, что-то тяжелое и напоминающее тебе что каждый твой день ведет тебя к этой самой атмосфере. Как воздух перед грозой, когда всё замирает, даже птицы замолкают, потому что знают — сейчас что-то случится.

Мама посмотрела на Харви и сказала:

— Я хочу лечь.

— Нельзя, мам. Тебе нельзя.

Она не ответила, продолжала смотреть на лицо сына. В глазах читалась лишь усталость. Она смотрела на него с тем самым выражением, которое он помнил с самого детства — когда она укрывала его одеялом перед сном, когда гладила по голове, когда говорила «всё будет хорошо», даже если сама в это не верила.

Харви посмотрел в её глаза и понял, что кажется, уже некуда метаться. Кажется, эта поза сидя на кровати, с салфеткой у губ и выпрямленной спиной уже ничего не изменит. Мама просто хочет уснуть навсегда.

Он кивнул.

Осторожно, будто она была сделана из стекла или из утреннего льда, который тает от одного прикосновения, он помог ей лечь на бок. Подложил вторую подушку и поправил одеяло.

И тут его пробило. Слёзы хлынули сами, не спрашивая разрешения. Горячие, солёные, бессильные. Он взял её руку — тонкую, холодную, с синими венами, просвечивающими сквозь кожу, — и прижал к своей щеке.

Мама лежала на боку. Её губы были красными от крови, как осенние листья перед тем, как упасть. Она смотрела на него с добротой. Тем самым взглядом, который он помнил из каждой секунды своей жизни.

Они пробыли так около трёх минут. Харви всхлипывал, утыкаясь лицом в её ладонь, а она гладила его по голове — медленно, тяжело, будто рука её уже была не здесь.

— Я буду очень скучать по тебе, мам, — сказал он. Голос сел, прошелестел, как сухая листва.

Она не ответила. Только продолжала смотреть. Добрым, тяжёлым взглядом, в котором не осталось места для боли — только для него. Для Харви, для её мальчика, который когда-то учился ходить, падал и вставал, снова падал, а она всегда была рядом, чтобы поднять.

Он разрыдался ещё сильнее. Не сдерживаясь. Не зажимая рта. Ему было плевать, кто услышит.

Прошло около пяти минут.

Взгляд мамы перестал быть направленным на него. Он ушёл куда-то за горизонт, за окно, за занавески, за серое небо. Зрачки расширились, потемнели, стали чёрными и глубокими, как два колодца без дна.

Харви сполз с кровати. Оказался на полу, на коленях. Упал лицом в грудь матери и разрыдался. Плечи ходили ходуном, воздух вырывался из груди с присвистом, будто он сам теперь задыхался.

Спустя примерно несколько десятков минут рыданий кромешную тишину нарушил звонок в дверь.

Харви не пошевелился. Он лежал, обнимая мать, чувствуя, как из её тела уходит последнее тепло, как оно медленно исчезает. Последний близкий человек уходит от тебя навсегда.

Звонок повторился. Потом ещё раз. Потом ещё.

Скорая приехала за 54 минуты. Простояла под окнами, помигала фарами — красные и синие блики скользили по стенам балкона, как отблески далёкого пожара. Позвонила ещё пару раз. Подождала и в конце концов уехала обратно в город, который никогда не замечает тех, кто умирает в его бетонных объятиях.

В квартире снова стало тихо. Теперь в этих стенах дышал только один человек.