Красивый почерк

Будильник в телефоне заорал ровно в 6:00, и Харви дёрнулся как от удара. Он нащупал телефон на подлокотнике дивана, сбросил будильник и открыв глаза еще несколько минут приходил в себя. Он не сразу осознал, что лежал в куртке, джинсах и даже в кроссовках. Вчера он не нашёл в себе сил раздеться - просто рухнул на диван и вырубился.

- Твою мать, - прошептал он в потолок.

Тело было ватным, во рту стоял противный привкус, а глаза слипались так, будто их намазали клеем. Но будильник уже сработал, а значит, механизм запустился: надо вставать, надо идти, надо делать. Харви сел, потянулся, хрустнув шеей, и поплёлся в сторону ванной.

В ванной пахло сыростью и старой плиткой, которая кое-где отошла от стен. Харви стянул футболку и джинсы, скинул всё в кучу на стиральную машину и принял теплый душ. Во время которого в голове парня разводился внутренний конфликт, он не мог выяснить что лучше, теплый утренний душ или же оживляющий контрастный.

К сожалению Харви, так и не смог найти решение, поэтому перед тем как вылезти из ванной, он пару раз облил себя холодной водой из душа.
Он вылез, наскоро вытерся полотенцем и подошёл к раковине. Зубы он чистил механически - щётка ходила вверх-вниз, паста пенилась, но мысли были где-то далеко. И тут его взгляд случайно упал на зеркало.

На него смотрел чужой человек.

Харви узнал себя, конечно - тот же нос, те же глаза, те же скулы. Но в этом лице не было ничего. Ни радости, ни злости, ни надежды, ни даже обычной утренней злобы. Просто лицо человека, который делает то, что велено, и давно перестал задавать вопросы.
Он задержал взгляд на своих глазах. Под ними залегли тёмные круги - глубокие, будто их вырезали ножом, и никакой сон не мог их убрать.

Когда я перестал выглядеть живым? - подумал он, но ответа не нашёл. Или просто не хотел его знать.

Харви сплюнул пасту, сполоснул рот и вытер лицо полотенцем. Когда убрал полотенце, зеркало уже запотело, и вместо лица он увидел только размытый силуэт без черт. Ему показалось, что так даже лучше.
На кухне его ждали вчерашние бутерброды. Холодные, с заветрившимся сыром. Харви съел их за две минуты, запил водой из-под крана, потому что кофе закончился ещё позавчера, а купить новый он забыл.

- Зато бодрит, - сказал он пустому стакану и сам не поверил своим словам.

Он обулся, проверил, на месте ли ключи и телефон, закинул рюкзак за спину и вышел. В 6:45 он уже бежал вниз по лестнице - лифт, как всегда, не работал.

Город встретил его серостью. Небо было низким и тяжёлым, будто кто-то накрыл город бетонной плитой и забыл убрать. Харви шёл к метро и смотрел на лица прохожих - уставшие, опухшие, безразличные, каждое как копия предыдущего. Ему вдруг стало не по себе от того, что сам он выглядит точно так же.
А в метро было душно и людно. Он забился в угол вагона, как делал всегда, прижал рюкзак к груди, чтобы не мешать проходу. Кто-то наступил ему на ногу и даже не извинился. Кто-то громко говорил по телефону про поставки, отгрузки и дедлайны.

Харви смотрел в окно, но там была только тьма тоннеля.

Харви считает, что чувствует себя нормально, но на самом деле он вообще ничего не чувствовал. Тело двигалось само, ноги несли в университет, руки открывали двери, глаза смотрели на доску. А внутри была пустота, и эта пустота стала такой привычной, что он перестал её замечать.

Может, так и надо? - подумал он. - Может, быть взрослым - это просто делать, что велено, и не ныть?

Он не знал ответа.

Вся его жизнь крутилась вокруг трёх вещей, и он мог перечислить их в любом порядке: учёба, работа, мама. Надо учиться, иначе вылетят из вуза. Надо работать, иначе не будет денег. Надо помогать маме, потому что она одна и больше у неё никого нет.
Друзей у Харви не было. Девушки тоже. Мечты остались там, в детстве, в дальнем углу его старой комнаты, в ящике с игрушками, куда он давно не заглядывал.

Харви вышел из метро, вдохнул воздух, который пах бензином и выхлопными газами, и кивнул сам себе. Учёба. Работа. Мама. Он повторил эти слова как мантру и пошёл в сторону университета, а серое небо всё так же висело над головой, тяжёлое и равнодушное.

Университет встретил его запахом старых бумаг, дешёвого кофе из автомата и той особенной духоты, которая бывает только в коридорах, где никогда не открывают окна. Харви прошёл через турникет, поднялся на третий этаж и зашёл в аудиторию 317 - ту самую, где у них всегда была первая пара.

В аудитории было уже человек двадцать. Кто-то листал конспекты, кто-то пялился в телефон, кто-то просто сидел с пустыми глазами и ждал, когда всё начнётся. Харви сел на своё обычное место - у окна, на последнем ряду, откуда профессору тяжелее всего до него дотянуться. Рюкзак он повесил на крючок парты, достал тетрадь и ручку, положил их перед собой и замер.

Он не был плохим студентом. Наоборот, учился он ровно и без троек, потому что понимал простую вещь: если вылетит из вуза, то что делать дальше - непонятно. Родители платят за учёбу, вернее, мама платит, и он не мог позволить себе подвести её. Поэтому ходил на все пары, сдавал все работы и даже иногда поднимал руку, когда преподаватель задавал вопрос. Но внутри у него давно уже не было ни интереса, ни азарта. Он делал это механически, как робот, у которого осталась одна программа: учиться, чтобы не выгнали.

В аудиторию зашёл преподаватель - мужчина лет сорока, лысеющий, в очках и вечно в одном и том же сером пиджаке. Его звали Андрей Сергеевич, и он вёл у них термодинамику. Харви не любил этот предмет, но и не ненавидел - просто проглатывал, как горькую таблетку, потому что надо.

- Доброе утро, - сказал Андрей Сергеевич, открывая журнал. - На прошлой неделе мы остановились на втором начале термодинамики. Кто мне напомнит формулировку?

Кто-то с первой парты что-то ответил. Харви не вслушивался. Он открыл тетрадь на чистой странице, подписал дату и приготовился записывать.

Преподаватель повернулся к доске и начал писать. Харви смотрел на формулы, слушал объяснения и механически переносил всё в тетрадь. Он делал это уже так давно, что рука работала почти без участия мозга - сама выводила интегралы, сама расставляла знаки, сама подчёркивала важное. Иногда он ловил себя на том, что не помнит, что записал минуту назад, но когда он перечитывал написанное, всё было правильно. Всё было на месте.

День тянулся медленно. Пары сменяли друг друга: термодинамика, потом математика, потом английский. Харви сидел, слушал, записывал, иногда отвечал на вопросы, если его вызывали. Он делал всё, что нужно, чтобы оставаться на плаву, но внутри у него была такая пустота, будто его выскребли ложкой и забыли заполнить обратно.

Он почти засыпал на английском. Голова клонилась к парте, веки тяжелели, но он заставлял себя держаться. Когда преподавательница что-то писала на доске, Харви послушно переносил это в тетрадь - не вникая, не запоминая, просто водя ручкой по бумаге, чтобы не отставать от других. Он знал, что вечером придётся всё это перечитывать и разбираться самому, потому что на парах он не вывозил. Но тетрадь была аккуратной. Тетрадь была полной. По тетради никто не сказал бы, что её владелец еле держит глаза открытыми. Так думал Харви.

В какой-то момент он отвлёкся на секунду, посмотрел в окно, а когда повернулся обратно, над ним уже стояла преподавательница английского. Она смотрела в его тетрадь поверх очков с тонкой золотой оправой.

- Красивый почерк, - сказала она.
Харви замер. Слова прозвучали как похвала, но что-то в её тоне было не так. Что-то заставило его похолодеть, будто ему за шиворот вылили ведро ледяной воды.

Он медленно опустил взгляд в тетрадь и увидел то, чего никак не ожидал увидеть. Строчки прыгали. Буквы наезжали друг на друга, наклон менялся от слова к слову, некоторые знаки были написаны так небрежно, что их невозможно было отличить друг от друга. Харви попытался прочитать последнее предложение - и не смог. Он не понимал, что написал. Это были не конспекты. Это были каракули. Бессмысленные, рваные, сползающие вниз по странице.
Он даже не заметил, когда рука перестала выводить буквы и начала просто черкать по бумаге.

- Неужели к третьей паре проснуться не успел, а? - спросила преподавательница, и в её голосе не было злости, только усталое разочарование. - Конспекты вам ведь учить, так что сам эти каракули и будешь потом перечитывать.

Она отвернулась и пошла дальше между рядами, оставив его сидеть с тетрадью, полной мусора.

Харви смотрел на эти страницы и не верил своим глазам. Он помнил, что писал. Он был уверен, что всё делает правильно. Но реальность смотрела на него с бумаги - кривая, неразборчивая, пугающая своей нелепостью.

Сбой. - подумал Харви, другого объяснения он найти не мог.

В обеденный перерыв он вышел в коридор, купил в автомате бутылку воды и ещё один кофе. Выпил его залпом, обжёг язык, но хоть немного взбодрился. Потом вернулся в аудиторию, сел на своё место и приготовился к последней паре.
Он думал о том, что вечером - работа. Восемь часов в универсаме, коробки, прилавок, покупатели. А завтра - то же самое. И послезавтра.

Учёба. Работа. Мама.
Три кита, на которых держалась его жизнь. И если один из них рухнет, то всё остальное полетит следом.
Харви посмотрел в окно. За окном всё так же висело серое небо, тяжёлое и равнодушное. Он тяжело вздохнул, перевернул страницу тетради и приготовился записывать дальше.

Когда последняя пара закончилась, Харви собрал вещи и вышел из аудитории вместе со всеми. Впереди был перерыв пару часов до работы, и он не знал, куда себя деть в это время. Можно было поехать домой и полчаса поспать, а можно было остаться в библиотеке и доделать домашку, чтобы вечером не возвращаться к этому. Он выбрал библиотеку, потому что так было проще.
Харви сидел в тишине и переписывал конспекты, которые упустил на английском. Он взял чистый лист, открыл учебник и методичку и старательно выводил каждую букву, каждую строчку, чтобы на этот раз всё было разборчиво. Тишина в библиотеке была почти полной - только шелест страниц, редкие шаги и приглушённые голоса из дальнего угла.
Иногда тишина нарушалась болтовнёй одногодок, которые заходили в читальный зал и начинали что-то обсуждать в полголоса. Харви старался не обращать внимания, но когда голоса становились громче или кто-то начинал смеяться, он терял нить мысли и не сразу мог вернуться к концентрации. Он поднимал голову, смотрел на говорящих пару секунд, а потом снова опускал глаза в тетрадь и пытался вспомнить, на чём остановился.

Рядом с ним никто не садился. Слева было пустое кресло, справа - ещё одно. Харви привык к этому одиночеству, оно уже не резало, как раньше, а просто было частью его дня, как утренний будильник или холодная вода в душе. Он знал, что если бы кто-то вдруг сел рядом, он бы, наверное, удивился, но не обрадовался. Общаться с кем-то не хотелось, времени на это у него совсем не находилось.

Он закончил с английским где-то через час. Закрыл тетрадь, потянулся и посмотрел на часы. До работы оставалось ещё около часа, и можно было успеть заехать домой, переодеться и поесть.

Харви собрал вещи, закинул рюкзак на плечо и вышел из библиотеки. В коридоре было пусто - все уже разошлись по домам или по делам. Только уборщица возилась со шваброй в дальнем конце этажа, и звук её шагов гулко отражался от стен. Он спустился на первый этаж, прошёл через турникет и вышел на улицу. Серое небо никуда не делось. Оно висело над ним всё такое же тяжёлое и равнодушное, как будто специально ждало, когда он выйдет, чтобы напомнить: ты никуда не денешься.

Харви спустился в метро и поехал домой. Вагон был почти пустым - дневной час пик ещё не начался, и это было ему только на руку. Он сел у окна, снял рюкзак и поставил его на колени. Поезд мерно покачивался, и на какой-то момент Харви закрыл глаза, позволив себе просто ничего не делать. Не думать, не записывать, не слушать. Просто быть. Но долго это не продлилось. Через три остановки вагон начал заполняться, и Харви открыл глаза, чтобы не пропустить свою станцию. Он смотрел на людей, которые заходили в вагон, и думал о том, что у каждого из них, наверное, есть какая-то своя жизнь, свои заботы, свои мечты. И только у него одной мечтой осталось - дожить до конца дня и не упасть лицом в тарелку.

Он вышел на своей станции и привычным маршрутом пошёл к дому. Двор, качели, пара пьяных на лавочке - всё как обычно. На этот раз они спали, и это было даже лучше, чем если бы они орали или пытались с ним заговорить.

Восьмой этаж. Лифт, конечно, не работал. Харви полез по лестнице, перешагивая через ступеньки, и через пару минут уже открывал дверь своей квартиры.
Дома было тихо и холодно. Батареи грели так себе, и за день квартира успела выстыть. Харви не стал раздеваться - всё равно через полчаса снова выходить. Он прошёл на кухню, открыл холодильник и достал всё, что там было: пару яиц, кусок хлеба, помидор и какой-то соус, который купил ещё месяц назад и так ни разу не открыл.

Он быстро пожарил яичницу, нарезал хлеб и помидор, вывалил всё это на тарелку и съел за пять минут, почти не жуя. Еда была горячей, и это было главное. Харви даже почувствовал, как тепло разливается по телу, и на секунду ему показалось, что жить всё-таки можно.

Он выкинул остатки в мусорку, помыл тарелку и поставил её на сушилку. Потом посмотрел на телефон и вспомнил: он же обещал маме зайти сегодня.
Он набрал её номер. Трубку взяли не сразу.
- Алло? - голос мамы звучал устало, но тепло.
- Привет, мам, - сказал Харви, прислоняясь спиной к холодильнику. - У меня работа сегодня, я поздно вернусь. Не получится зайти на борщ.
- Ох, ну ничего, - вздохнула мама. - Я тебе в холодильнике оставлю, забежишь завтра. Он вкусный получился.

Харви представил, как она стоит на кухне, раскладывает борщ по контейнерам, пишет на крышках маркером дату, чтобы он не забыл, когда это сварено. Сердце кольнуло, но он быстро задвинул это чувство подальше.
- Да, завтра точно, - сказал он, хотя не был уверен, что завтра будет время. Но не хотелось её расстраивать.
- Ты кушаешь хоть? - спросила мама. - Не голодный?
- Всё нормально, я поел, - ответил он. - Ты не волнуйся. Лекарства принимаешь?
- Принимаю, принимаю, - сказала мама, но в её голосе Харви почувствовал что-то такое, отчего ему стало не по себе. То ли она не договаривала, то ли просто устала так, что не могла это скрыть. - Ты не переживай за меня. Иди работай.
- Ладно. Пока, мам.
- Пока, сынок. Завтра приходи, я жду.

Он положил трубку и некоторое время смотрел на экран. Надпись «Мама» горела на дисплее, а потом погасла. Харви убрал телефон в карман.
Харви вздохнул, закинул рюкзак на плечо, проверил, на месте ли форма для универсама, и вышел из квартиры. На лестнице он снова поднял голову к небу, но там по-прежнему ничего не было - только серая пелена и редкие птицы.

И уже через сорок минут он стоял за прилавком. С лицом, подобно мертвому.