5

 Долгая морозная ночь окончательно перестала быть отчётливой: все эти снег, фонари и праздничные украшения, словно устав держать форму и существовать как отдельные предметы, отчаянно сливались в абстрактные узоры, своим хаотичным сочетанием создавая впечатление безумного калейдоскопа.

 Кир, который продвигался где-то рядом, несколько раз повторил, будто пытаясь до меня докричаться, что до дома Маргариты нам ехать на трамвае всего десять минут. Когда во мне вдруг появились силы для того, чтобы не только механически шагать, но и совершать какие-то более осмысленные действия, я кивнул, и мы дружно потопали к остановке. Несмотря на вроде бы поздний час, там было немало народу: все, как и полагается, стояли с понурыми лицами, опустив головы ниц. Из общего ряда выбивался лишь парень старшего школьного возраста в наушниках, свободно пританцовывающий подо что-то явно драйвовое и курящий вейп. Какая-то дряхлая бабка недобрым взглядом окинула его с ног до головы и сердито проворчала:

 – Вот наркоманы пошли: раньше клей нюхали, а теперь из зажигалок газ высасывают!

 Почему-то её будничное старческое брюзжание вызвало во мне, пьяном, неадекватно бурную гневную реакцию, и на мгновение мне даже захотелось подойти к ней и сделать что-нибудь нехорошее. Всё-таки сумев сдержаться, я ограничился тем, что обратился к Киру – нарочито громко, чтобы мои слова были слышны всем присутствующим:

 – Как же это надоело! Чем ещё старики могут быть недовольны? Они же и так уже лишили молодёжь той жизни, которую она хотела и к которой стремилась, заставив вместе с ними гнить в их любимой совковой клоаке. Они победили, баста. О чём ещё теперь брюзжать?

 На остановке поднялся оживлённый нечленораздельный гул, а Кир тем временем, улыбнувшись, махнул рукой и ответил:

 – Не будь так категоричен, Малина, ты же знаешь: кто в юности не был либералом, у того нет сердца, а кто в старости не стал консерватором, у того нет телевизора.

 Неожиданно звякнув, подъехал трамвай. Люди сию же секунду ринулись к дверям с таким неистовым рвением, с которым разве что голодающие набрасываются на еду. Мы с Киром дождались, пока все утрамбуются, и тоже полезли внутрь. Свободных мест, конечно, уже не было. Я приткнулся к относительно пустому углу, передав другу транспортную карту, чтобы он заплатил за нас обоих, облокотился о стену и стал задумчиво смотреть в окно.

 Мы проезжали по улицам моего детства. Красочные картинки воспоминаний вспыхивали одна за другой и тут же гасли, бесследно растворяясь в сознании и оставляя после себя лишь смутное общее ощущение – странную смесь умиления и досады.

 Удивительно, как мало в то время мне нужно было для того, чтобы поднять себе настроение: целый мой день могла «сделать» прикольная наклейка с мультперсонажами, случайно попавшаяся в жвачке из киоска у школы. Столь лёгкое отношение к жизни постепенно умирало в процессе того, как я её осмыслял: многие подробности устройства окружающих явлений хотелось бы вовсе не знать, но если тебя всё-таки угораздило вляпаться в злосчастную правду, то «разознать» её обратно было уже невозможно.

 За окном одно родное место сменялось другим, и я бы наверняка с головой занырнул в сладостную ностальгию, если бы всё впечатление от трогательных видов не портили вездесущие баннеры с рекламой войны: они оскверняли мои драгоценные воспоминания и, кажется, напрочь выхолащивали из души последние чувства, дарящие проблески света. Впрочем, думая об этом, я вспоминал о людях, чьи родные места недавно были разрушены буквально физически, – на их фоне я чувствовал себя не имеющим права жаловаться даже в собственных мыслях.

 Когда Кир снова начал трясти меня за плечо, я понял, что мы приехали, и, как заводная механическая игрушка, автоматически поднялся и направился к выходу. Друг повёл меня маршрутом, который я то ли совсем не знал, то ли не мог припомнить в нынешнем состоянии. Всё ещё дожёвывая в голове кашу из мыслей о тоске по детству, я вдруг отрешённо произнёс:

 – Когда я был маленький, мои глаза умели подстраиваться под цвет одежды, которую я носил, поэтому всегда выглядели по-разному. А теперь больше так почему-то не делают...

 – Да ты, Малина, вообще разучился адаптироваться к чему бы то ни было, – горько ответил Кир.

 И снова путь по льду вперемешку со снегом и грязью. Я уже морально приготовился к долгой и изнурительной дороге, но мы неожиданно быстро остановились, упёршись в кирпичную многоэтажку.

 – Пришли! – радостно объявил Кир. – Надо сейчас только номер квартиры вспомнить...

 – А сколько она берёт за услуги? – уточнил я.

 – Пф-ф-ф! Да пусть только попробует с нас денег запросить! Мы же её звездой сделали, у неё благодаря телеку куча клиентов появилась! Она наша должница.

 Я решил никак не комментировать самонадеянные планы Кира – просто стал со стороны наблюдать за ним, суматошно ищущим нужный подъезд. Вскоре он радостно крикнул: «Нашёл!» и набрал что-то на домофоне. Когда я приблизился к другу и встал рядом с ним на крыльцо, послышался искажённый электроникой голос Маргариты:

 – Кой чёрт вас принёс в такое время?!

 – Да нас сегодня уже все черти Москвы помотали по городу и наконец привели к тебе на огонёк! – заигрывающим тоном ответил Кир.

 Я сперва удивился тому, что гадалка мгновенно поняла, кто именно пришёл (неужели и правда почувствовала нас?), но вскоре сообразил, что здесь был установлен домофон с видеонаблюдением. После непродолжительной паузы раздался пиликающий звук – хозяйка нас впустила. Я мысленно отметил, что она, должно быть, сегодня в отличном настроении: на съёмках мне неоднократно приходилось видеть её рассерженной, и в те минуты в ответ на подобное обращение она бы просто прокляла род Кира до седьмого колена.

 Подниматься оказалось невысоко – на второй этаж, но мы всё равно воспользовались лифтом: сейчас лезть по лестнице даже на такое расстояние казалось непреодолимым препятствием.

 – Вот так гости... – озадаченно протянула Маргарита, открыв перед нами входную дверь, обитую чёрной кожей.

 – Добрый вечер тебе и твоим верным бизнес-партнёрам – духам! – воскликнул Кир, проходя в квартиру. – А у меня к тебе сходу загадка: сможешь прочитать по моим мыслям, зачем мы пришли?

 – Пустота. Серые помехи. Ты уверен, что сам успел об этом подумать? – раздражённо ответила Маргарита, сложив руки перед собой.

 – Нет, не уверен... – неожиданно робко пробормотал Кир.

 Сделав шаг с лестничной площадки в прихожую, я будто преодолел магический портал и попал в другой мир: на тёмно-фиолетовых стенах были развешаны таинственные предметы вроде табличек с древними рунами, подков и чучел непонятных животных; на полу, уложенном бордовой плиткой, отражалась огромная люстра в форме знака бесконечности; главную интригу помещения же представляла собой чёрная деревянная дверь с серебряной ручкой, за которой, видимо, таилась комната для сеансов гадания.

 – Маргарита, не сердись, сегодня же такая особенная ночь! Давай ты нам в честь неё погадаешь? Смотри, мы сами в магическом настроении... Ой, а где мой посох?

 Кир растерянно покрутился вокруг своей оси и осознал, что выронил палку со звездой где-то по дороге. Я подсказал, что, скорее всего, он забыл подобрать её после драки.

 – Да уж, вижу... Магическое настроение... Ну проходите. Только по одному, – деловито сказала Маргарита и ушла в секретную комнату.

 Кир разулыбался, мигом сбросил с себя ботинки и верхнюю одежду, зачем-то руками зачесал волосы назад и отправился вслед за гадалкой. Я заметил в углу прихожей длинный чёрный диван, облегчённо опустился на него и стал не спеша разуваться.

 Веки снова упрямо слипались, и я принялся хлопать себя по лицу, чтобы не отключиться. Обрывочные кадры из прошлого настырно возникали передо мной, несмотря на то, что я вроде бы держал глаза открытыми.

 Детский сад. Загадочный витраж с изображением жирафа, который я люблю разглядывать во время тихого часа. Деревянные столики, расписанные под хохлому. Я доедаю картофельное пюре с котлетой и непрестанно смотрю на дверь, ведущую в комнату со шкафчиками для переодевания: именно оттуда всегда появляются родители, приходя за детьми. Допиваю компот. Наконец открывается дверь, и – о, счастье! – вижу родные лица. Бегу к маме и папе со всех ног, обнимаю их по очереди. Мне помогают одеться, потом мы выходим на улицу, садимся в машину. Едем в радостном предвкушении чего-то грандиозного: через несколько часов, на рассвете, должно произойти солнечное затмение. По такому случаю мне разрешают не спать всю ночь, и я пребываю в эйфории, будто сегодня внеочередной Новый год. До утра мы слушаем музыку – сначала ту, которую играют сами родители в своей группе, а потом чужую, на английском языке. Я ничего в ней не понимаю, но ощущаю, что это что-то очень крутое. Хочу спать, но всеми силами себя взбадриваю: нельзя пропустить долгожданное затмение! Хрустим чипсами, разговариваем о чём-то, смеёмся. Я абсолютно счастлив: обычно мы не так уж много времени проводим вместе с родителями – гораздо чаще они развлекаются со своими друзьями-ровесниками, но сегодня я чувствую себя с ними наравне, будто я и сам такой же крутой. Наконец наступает рассвет. Мы бросаемся к окну, наблюдаем за тем, как на только что выглянувшее солнце постепенно наползает круглая тень. Заслонив его почти полностью и оставив на небе лишь тонкое сверкающее кольцо, она сразу же отползает, словно куда-то торопясь, и уже через несколько минут светило вновь, целёхонькое, сияет как ни в чём не бывало. Я остаюсь немного разочарован увиденным, но запоминаю эту прекрасную ночь и её атмосферу на всю оставшуюся жизнь.

 – Я всё! – резко закричал Кир и вернул меня в реальность.

 Я встрепенулся, посмотрел себе на ноги и понял, что так и не снял расшнурованные ботинки.

 – И как всё прошло? – поинтересовался я, стягивая обувь.

 – Шикарно! Мне нагадали бурную личную жизнь, хотя это и так понятно, а заодно провели полную дезинфекцию ауры. Да ещё и напитком угостили – таким, знаешь, одухотворяющим... В общем, всё супер! Теперь ваша очередь, господин.

 Я охнул, усилием воли поднял себя с дивана, сделал затёкшими ногами несколько непростых шагов до чёрной двери, постучался и вошёл внутрь.

 В комнате было очень темно: разглядеть получалось лишь большой круглый стол, освещаемый расставленными на нём в форме треугольника свечами, и восседающую в кресле Маргариту с колодой карт в руках. Всё остальное пространство было окутано непроницаемым мраком, так что даже оценить размеры помещения не представлялось возможным. Я догадался, что за столом напротив гадалки должно быть свободное место для клиента, не слишком решительно подошёл к этой точке и, действительно обнаружив там чёрный стул, сел.

 Маргарита отложила карты в сторону, протянула руку куда-то за пределы стола и вдруг вытащила из темноты металлический кубок, наполненный дымящейся изумрудной жидкостью. Передала его мне и жестом призвала выпить. Инстинктивно я сперва понюхал это зелье: оно отдавало одновременно хвоей и алкоголем. Сделав пару осторожных глотков, я пришёл к выводу, что это неизвестный мне коктейль на основе абсента. Теперь стало понятно, почему Кира так впечатлило гадание.

 – Возьми меня за руку, – строгим, но в то же время внушающим доверие тоном сказала Маргарита.

 Я знал, что она обладает уникальным талантом тонко чувствовать людей и подстраиваться даже под те запросы, которые они не озвучивают: говорить им именно то, что они хотят услышать, давить на их персональные больные точки, предвосхищать вопросы, которые они могут задать. Раньше, наблюдая на съёмках за взаимодействием Маргариты с участниками наших шоу, я поражался тому, как она умудряется в каждом случае придумать что-то новое, никогда не повторяясь. Поэтому сейчас мне стало невероятно любопытно посмотреть, что же она изобретёт для меня. И, хотя мысленно я изо всех сил убеждал себя в том, что нахожусь здесь исключительно из научного интереса понаблюдать за работой торговки иллюзиями, от царящей в комнате таинственной атмосферы мне действительно стало жутковато.

 Я послушно протянул гадалке ладонь, она крепко её схватила, так что многочисленные кольца на её руке стали больно впиваться мне в кожу, после чего нахмурилась, закрыла глаза и произнесла замогильным голосом:

 – Плохо. Ты уже одной ногой там.

 Я не стал уточнять, где именно «там» – вместо этого принялся ещё настойчивее напоминать себе, что всё происходящее – полная чушь. 

  «Не ведись на её уловки!» – внушал мне мой внутренний голос, и эта фраза с каждым следующим повтором звучала всё истеричнее, ибо в глубине души я понимал, что нахожусь в шаге от того, чтобы испугаться по-настоящему. Маргарита же безжалостно продолжала:

 – Ты глубина. Ты, как со дна мёртвого моря. Ты смерть.

 Одной рукой продолжая крепко сжимать мою ладонь, другой она вытащила из темноты глубокую стеклянную тарелку с водой и поставила её в центр стола. Взяв одну из свечей, поднесла её сначала к моему лицу, затем подержала в воздухе над сосудом, что-то прошептала и резко наклонила: капля воска упала в воду, тут же образовав на её поверхности мутную серую кляксу. Вернув свечу на место, гадалка мрачно посмотрела на возникшее пятно и произнесла:

 – Двое отравленных. Их давно нет, но ты не можешь их отпустить. И отчаянно пытаешься уйти к ним.

 Вдруг холодок пробежал у меня по спине: я чётко понимал, о чём говорит Маргарита. Её уверенный тон и сосредоточенное выражение лица как будто не оставляли места для сомнений: речь шла о моих родителях.

 Мама и папа умерли в один день от передозировки наркотиками. От меня долго скрывали правду о причине их гибели, поначалу просто рассказывая религиозные нелепицы, которыми обычно и объясняют смерть детям, а затем изобретя более приземлённую версию об автомобильной аварии. Я всегда понимал, что это ложь, и в тайне очень злился. Но, даже имея возможность поговорить с друзьями родителей, многие из которых в силу характера не стали бы мне врать, всё же не мог собраться с силами на то, чтобы докопаться до истины. В итоге однажды обо всём просто проговорилась тётя Маша – сообразив, что сболтнула лишнего, она испугалась за моё состояние и ещё много дней докучала меня расспросами о самочувствии. Я же парадоксальным образом испытал облегчение: тайна смерти родителей так долго нависала надо мной тяжёлой чёрной тучей, что воображение стало рисовать картины совершенно ужасающих версий, по сравнению с которыми правда показалась мне не такой уж и страшной.

 Выдержав паузу, Маргарита подняла другую свечу, точно так же поднесла её сначала ко мне, потом к тарелке и капнула воском. Новая клякса прилипла к первой и была очень на неё похожа, хоть и чуть меньше размером.

 – Тоже отравленный. Стоит за одним из первых двух... – произнесла Маргарита и, как мне показалось, сама немного смутилась степени невнятности собственных слов.

 Мне же напротив всё было предельно очевидно: она говорила о моём дедушке по папиной линии. Я не знал его лично: он умер задолго до моего рождения.

 Всю сознательную жизнь он был диссидентом, сел в сорок лет в тюрьму за антисоветскую агитацию и пропаганду и там скончался при невыясненных обстоятельствах. По одной из версий, его отравили тюремщики.

 Когда я был подростком, тётя Маша передала мне дедушкины дневники, которые он вёл ещё до заключения. Зачитываясь ими, я не уставал поражаться титанической моральной стойкости этого человека. С трудом укладывалось в голове, как возможно уместить в себе столько душевных сил, чтобы не просто противостоять целой системе и большинству окружающих тебя людей, но ещё и, осознавая безнадёжность этой борьбы, не опускать руки и не начинать сомневаться в своей правоте.

 По сравнению с дедушкой, который обладал силой духа существа, прожившего не одну сотню лет, мои родители, конечно, казались просто вечными беспечными подростками. Однажды в приступе иррациональной детской обиды на них за то, что, умерев, они бросили меня в этом мире, я даже зло подумал о том, что им посчастливилось существовать в ту недолгую эпоху в истории России, когда люди, не вписывающиеся в убогие рамки окружающего их общества, могли позволить себе роскошь закончить свой век не будучи замученными чекистами в тюрьме, а просто сторчавшись в своё удовольствие.

 В последнее время к чувствам, которые я испытывал, думая о дедушке, примешалось ещё одно, весьма неожиданное: я вдруг стал ему завидовать. Мне, неконтролируемо изводящему себя мыслями о бессмысленности всего на свете, стало очевидно, что иметь столь однозначно определённую цель в жизни и идти к ней, несмотря на трудности, препятствия и здравый смысл, – это, пусть и специфическая, но всё-таки форма счастья.

 Маргарита хлопнула руками по столу и вновь приковала к себе моё внимание. Подняв третью свечу, она проделала с ней всё тот же ритуал и, получив очередную кляксу на воде, образовавшуюся чуть в стороне от предыдущих, округлила глаза:

 – Ещё один отравленный, чёрт побери... Разлетевшийся на куски.

 Меня прошибло током. Конечно, это описание могло подходить только одному человеку.

 После того, как Максим уехал, я много месяцев подряд лез на стенку от ощущения невыносимости разлуки. Разумеется, он как ни в чём не бывало продолжал писать, делясь новостями и интересуясь происходящим в моей жизни. Я, всеми силами изображая непринуждённость, ему отвечал.

 Спустя время у меня возникло ощущение, что я всё-таки привыкаю. Когда вдруг начали случаться отдельные дни, в течение которых я мог ни разу не подумать о Максиме, стало очевидно, что рана заживает. Осознавать это было одновременно и радостно, и странно: сначала ты неадекватно зациклен на человеке и сходишь по нему с ума, а потом на месте былой одержимости остаётся лишь эфемерное облачко ностальгии.

 В таком непривычном состоянии я стал совершенно по-новому воспринимать общение с Максимом: как будто, имея теперь возможность смотреть на него издалека, я стал больше в нём замечать. Например, вдруг обратил внимание на необычность содержания всех его работ: раньше я концентрировался вовсе не на их смысловом наполнении, а скорее на собственных эмоциях, которые возникали у меня при взгляде на картины. А ещё я внезапно обнаружил, что манера Максима вечно недоговаривать, прерываться на полуслове, оставлять собеседника «голодным», оказывается, меня безумно раздражает.

 Одним прекрасным весенним вечером мы в очередной раз списались. В деталях рассказав о том, что происходит в моей жизни, я рассчитывал на такой же подробный ответ, но Максим вёл себя ещё загадочнее обычного: он не поведал вообще почти ничего – лишь заинтриговал обещанием, что скоро напишет лучшую картину в своей жизни. Я ответил: «Ого, буду с нетерпением ждать!» Впоследствии я перечитывал это злосчастное сообщение, как помешанный, тысячи раз, ведь оно оказалось последним в нашей переписке.

 Возбудив интерес к своей новой работе, Максим пропал, перестав выходить на связь. Прождав неделю, я всерьёз заволновался и решил написать кому-нибудь из его одесских друзей. Прошерстив соцсети, нашёл Ксюшу – девушку, которую он часто упоминал как свою подругу.

 Стараясь быть как можно менее навязчивым, я деликатно поинтересовался, не знает ли она, куда исчез Максим. Прочитав мой вопрос, Ксюша несколько часов не отвечала, а потом прислала голосовое сообщение, в котором рыдающим голосом рассказала, что он покончил с собой – отравился снотворным вперемешку с алкоголем.

 Несколько безумных мгновений я отказывался верить в реальность услышанного: голова закружилась, окружающий мир поплыл перед глазами, телефон выпал из рук. Потом мозг атаковала череда панических импульсов, и я принялся строчить Ксюше один за другим отчаянные и бессмысленные вопросы: «Как так? Почему? Зачем? Когда? Это правда?» В ответ девушка прислала лишь ещё одно короткое голосовое сообщение, в котором призналась, что сама шокирована случившимся – ведь ей казалось, что ничего не предвещало такого исхода.

 Проплакав в пустой квартире несколько часов и окончательно обессилев, я свалился на пол. Дурацкий искусственный свет громадный люстры казался нереальным, словно не из этой вселенной, и навевал давящие макабрические мысли, вылившиеся в итоге в один-единственный вопрос. Тогда он казался неуместным, но никак не оставлял меня в покое, поэтому я всё-таки взял телефон и дрожащими руками набрал Ксюше: «А он что-нибудь недавно нарисовал?» Вскоре девушка ответила: «Да, эту картину он закончил в последний день. Но я никак не могу понять, что на ней изображено». На прикреплённой фотографии был запечатлён мольберт с тем самым лучшим произведением Максима: хаотично разбросанные в абсолютно чёрном бесконечном пространстве ярко-красные и бордовые обломки, словно вылетевшие из некоего пылающего ядра и теперь свободно летящие во все стороны. Едва я взглянул на полотно, мне всё стало ясно: это взорвавшееся солнце.

 Несколько недель, пришибленный, я пытался найти в себе силы хоть на что-нибудь, но единственное, что получалось делать, – это бесконечно думать о том, почему Максим так поступил. Снова и снова разглядывая его последнюю картину, я ощущал в ней вовсе не отчаяние, а скорее гордое чувство освобождения, эффектную метафору яркого финала заведомо обречённой истории. 

 Как это часто и бывает, долгие мучительные раздумия в результате привели к неожиданно простому выводу: Максим, всегда так тщательно оберегавший свою свободу и независимость, точно не унизился бы, дожидаясь смерти от естественных причин – застающей человека врасплох, лишающей индивидуального выбора. Его себялюбивая натура могла позволить себе закончить свой век только так: ярко досияв до предела или того, что ей почему-то показалось пределом, устроить торжественное самосожжение и этой страшной убийственной красотой укорить само мироздание, не способное дать живому существу ничего, кроме холодного безразличия.

 Максим стал для меня ещё одним важным и любимым призраком из прошлого, чьи следы бережно хранились в памяти, но беспощадно утекали сквозь пальцы в материальном мире. Пытаясь для собственного успокоения собрать воедино все вещественные доказательства его былого существования, я вспомнил о том, что свой кулон в виде солнца, уезжая, он забрал с собой. Моя луна без него выглядела невыносимо одинокой. Вновь связавшись с Ксюшей, я спросил, не находила ли она такое украшение в вещах Максима – та ответила отрицательно.

 Иногда, проваливаясь в дебри бессознательного, я, как в ловушке, застревал в пугающих мыслях о том, что Максим неспроста убил себя именно тем способом, которым когда-то пытался покончить с собой я сам, да ещё и не сохранил памятный кулон. В этих поступках как будто читался странный жестокий укол в мой адрес. А, может, мне это лишь казалось...

 Вынырнув из воспоминаний, словно утопающий из-под толщи воды, я несколько секунд судорожно пытался отдышаться. Поймав на себе мрачный взгляд Маргариты, в ужасе вскочил и ринулся куда-то в темноту. Тут же больно ударился о стену, наощупь побрёл по ней в сторону, достиг спасительной двери, резко дёрнул ручку и вырвался на свет.

 Кир, развалившийся на диване и сосредоточенно нюхающий откуда-то взявшийся глянцевый журнал, удивлённо на меня посмотрел.

 – Пойдём отсюда. Пиздец! Пойдём! – истошно закричал я и набросился на свою куртку, словно зверь на добычу.

 – Малина, ты чего? – опешил Кир. – Что, испугался? Ты же во всё это не веришь...

  – А, может, я просто больше не могу видеть везде проклятую бессмысленность, поэтому теперь верю. Я просто сдаюсь...

 Кажется, заплакав, я стал натягивать на ноги тяжёлые ботинки и пытаться непослушными пальцами их зашнуровать. Кир, оправившись от удивления, встал с дивана и принялся помогать мне одеваться. Не дожидаясь, пока гадалка выйдет в прихожую, мы наспех собрались и убежали.