3

 Декабрьский воздух встретил нас бодрящим морозным покалыванием. Едва приоткрыв подъездную дверь, я почувствовал, как погружаюсь в огромный ледяной океан, выбраться из которого теперь не оставалось шансов вплоть до ближайшего помещения.

 Удивительная перемена: насколько я обожал зиму в детстве, настолько она пугала меня сейчас. Время, когда ты можешь умереть просто оттого, что долго находишься на улице и тебе негде погреться, – чем не апокалиптическая картина?

 Метель, заворожившая меня в гостях у Аллы, уже угомонилась: с неба на землю изредка опускались робкие одинокие снежинки, заметные лишь в свете фонарей, а затем словно растворяющиеся в воздухе. 

 Миновав усыпанный реагентами тротуар, мы с Киром, чтобы сократить путь, направились через нечищеную детскую площадку по скрипучему снегу. Проходя мимо обледеневших качелей, провалились в череду сугробов, но Кира это ничуть не смутило – он стал резво по ним пробираться, словно по игровой полосе препятствий, и я постарался последовать его примеру.

 Дома вокруг выглядели замершими в предвкушении праздника: в окнах горел уютный свет, чаще всего жёлтый, а кое-где синий, красный и фиолетовый. Это было очень по-человечески – превратить не слишком подходящий для жизни период года в яркую череду рукотворных радостей.

 – Идём к метро, – скомандовал Кир, зачем-то ещё прибавив шагу.

 – А куда мы теперь?

 Я еле поспевал за другом, с трудом переступая в тяжёлых ботинках по сугробам.

 – Я предлагаю нанести визит достойнейшему из достойнейших представителей столичной интеллигенции! Соли здешней земли, а также всем остальным порошкам вместе взятым...

 – Профессору что ли?

 – Именно!

 Я демонстративно закатил глаза, но Кир этого не увидел, поскольку нёсся впереди. Речь шла о его приятеле – Александре Семёновиче Болецком – кандидате филологических наук, декане факультета славянских языков в одном из ведущих гуманитарных вузов. Хотя у меня с Профессором и не было открытого конфликта, я всегда чувствовал некоторую напряжённость в его компании. Кир же своего старшего товарища очень ценил и всегда отзывался о нём исключительно в позитивном ключе.

 – Ну, не вредничай! – Кир как-то понял мой настрой, даже не оборачиваясь. – Профессор – это свет очей моих! Инь и ян, сошедшиеся в одной точке! Божий дар и яичница в одном лице!

 Пожалуй, источник раздора был в моей голове: я внутренне осуждал Профессора и не мог этого скрыть. В моём стремительно сузившемся за последнее время кругу общения он оставался самым ярким воплощением конформизма – наиболее раздражающего меня проявления общественной жизни. Оно, кстати, тоже было очень человеческое – и этим бесило сильнее всего.

 Ещё в школьные времена меня поражала и выводила из себя тяга учителей беспрекословно исполнять все поручения начальства, какими бы идиотскими они ни были, и требовать того же от учеников.

 Мне, выросшему с подаренным родителями ощущением, будто моя жизнь – это феномен, единственное и неповторимое событие, и потому тщательно оберегающему границу между собой и всем остальным миром, было непонятно, как можно воспринимать себя послушным винтиком в большой машине, подстраивающимся под все её требования и задачи. Конечно, впоследствии мои идеалистические представления о собственной уникальности были разбиты о реальность и похоронены на кладбище детских иллюзий, но всё же уяснить, как можно добровольно унижать себя ещё до того, как это сделает с тобой окружающая действительность, я так и не сумел.

 Всегда отвергая приспособленчество на каком-то животно-инстинктивном уровне, я будто ощущал в нём скрытую угрозу. Когда началась война, я наконец осознал, какую именно: многие из тех, кто привык бездумно исполнять абсурдные поручения просто потому, что они исходят от начальства, с лёгкостью оказались готовы принять и поддержать кровопролитие, как только этого потребовали «сверху».

 На этом страшном фоне Александр Семёнович – карьерист, получающий повышение за повышением, и скрытый гей, сотрудничающий с гомофобным государством ради иллюзии улаженной жизни, – стал вызывать у меня по-детски непримиримое осуждение.

 Впрочем, в глубине души я понимал, что и сам далеко не столь принципиален, каким хотел бы быть. Несколько лет я проработал на телевидении – в программном отделе канала, посвящённого всему мистическому и сверхъестественному. Мы не занимались политической пропагандой, но выполняли другую, тоже весьма сомнительную с этической точки зрения задачу: каждый день создавали для зрителей предельно фантазийный мир, в котором грёза была неотличима от реальности. В ней шаманы могли уверенно объяснить прошлое, напрочь избавив от ощущения досадных ошибок, а гадалки услужливо предсказать желаемое будущее, развеяв любые сомнения и тревоги. 

 Сейчас мне было очевидно, что в формировании мракобесного болота в сознании соотечественников наш канал сыграл немалую роль, но раньше моё отношение к этому было совсем иным. Когда-то я придумал для себя целую философскую концепцию и искренне поверил в неё: повседневная жизнь человека наполнена таким трудновыносимым валом проблем и тревог, что в конечном счёте адски болезненна, поэтому каждому совершенно необходим свой «чулан под лестницей» – вымышленное место, где он может чувствовать себя защищённым от окружающего хаоса и смеет наивно верить в справедливость и осмысленность всего происходящего. Поэтому нашу на деле нехитрую коммерческую задачу я начал трактовать для себя чрезвычайно возвышенно – как миссию по обеспечению людей регулярной дозой обезболивающего, жизненно необходимого и позволяющего справляться с давящей повседневностью.

 Теперь я наконец отдавал себе отчёт в том, что за этой красивой концепцией скрывалось обыкновенное желание как можно дольше оставаться на хорошо оплачиваемой работе, связанной с интересными знакомствами и к тому же дарящей приятное ощущение, будто я немножко вершу судьбы менее развитых индивидуумов вокруг.

 Смутные сомнения в правильности того, чем я занимаюсь, со временем стали возникать у меня всё чаще. Когда же началась война, я не выдержал и в один миг всё бросил. Последующие месяцы, проведённые, в основном, в одиноких раздумиях, разрушили разом столько иллюзий, что мне стало страшно от собственного прошлого – почти так же, как от настоящего.

 Погрузившись сейчас во все эти мысли, я не заметил, как ступил на голый лёд, резко на нём поскользнулся и больно грохнулся на спину.

 – У-у-у, гражданин! Ну вы уже хороши! – воскликнул Кир, подавая мне руку. – Такими темпами к Профессору вы на костылях приковыляете.

 Поднимаясь, я огляделся вокруг и заметил, что стал видеть всё немного размытым, будто через запотевшее стекло: яркие огни предновогоднего города и кажущийся голубоватым в тени снег сливались в общий причудливый узор, в котором чётко определить границы между предметами получалось не сразу.

 – Кажется, на меня как-то странно действуют таблетки... – высказал я возникшее предположение.

 – Эх, а со мной вообще ничего... Вот всегда у нас с тобой внутренние хронометры не совпадают: тебе уже поплохело, а мне ещё не стало хорошо! В этом вся проблема!

 Кир недовольно фыркнул и пошёл дальше – я, изо всех сил пытаясь сконцентрироваться на дороге, последовал за ним.

 Около метро, чуть пританцовывая от холода, стояла старушка в чёрном платке и драном коричневом полушубке, просящая у прохожих милостыню и боязливо поглядывающая по сторонам – видимо, из опасения встретить полицейских. Когда мы приблизились к ней, что-то неожиданно ёкнуло у меня в груди и я захотел дать ей денег. «Как Максим меня учил...», – невольно пронеслось в голове, но я тут же отогнал от себя эту мысль, чтобы не нырять за ней в пучину воспоминаний. Пошарив по карманам в поисках налички, я вытащил чуть смятую сторублёвую купюру и протянул её старушке. Она благодарно кивнула, сразу же смущённо опустив взгляд.

 – Ого, чего это ты? – удивился Кир.

 – Ну а что... Может, мне это потом зачтётся, у меня будет кармический успех, и в следующей жизни я не рожусь.

 Заходя в павильон метро, я понял, что нас угораздило попасть на самый час-пик: к турникетам тянулись длиннющие очереди недовольных усталых горожан. Я вопросительно взглянул на Кира, как бы предлагая ему немного отложить поездку, но он был непреклонен.

 Как только мы встали в очередь и подключились этому угрюмому потоку, я заметил в нём необычно яркий и светлый элемент – девочку лет пяти, которая, увидев меня, радостно закричала: «Зайчик!» Сразу же обернулась её мама, хмуро на меня посмотрела и зачем-то заслонила дочери глаза ладонью, словно скрывая от неё что-то неприличное.

 Когда, пройдя через турникет, мы с Киром встали на эскалатор, у меня с новой силой закружилась голова. Машинально вспомнились навязчивые детские кошмары, в которых я постоянно терял равновесие на эскалаторе и кубарем летел вниз, сбивая с ног других пассажиров.

 Изо всех сил вцепившись в перила, которые, как назло, всегда норовили уехать вперёд быстрее, чем нужно, я стал разглядывать круглые лампы, дабы отвлечь на них своё внимание и не смотреть вниз. Череда проезжающих мимо светильников подействовала гипнотически: я стал безропотно проваливаться в вереницу знакомых образов.

 Жаркое лето. Запах масляных красок. Лёгкий ветерок, колышущий волосы. Яркое солнце, согревающее голую кожу. Кулоны в виде солнца и луны, ослепительно ярко отражающие лучи света.

 – Э-эй, ты тут?! – послышался обеспокоенный голос Кира, тормошащего меня за плечи.

 Я встрепенулся и обнаружил, что мы сидим в заполненном битком вагоне метро. Каких усилий стоило Киру занять для меня, невменяемого, целое место в условиях яростной вечерней конкуренции, даже представить себе было сложно.

 – Я здесь... А мы не проехали свою станцию? – поинтересовался я для того, чтобы продемонстрировать, что вовлечён в процесс.

 – Да хрен знает – разве тут разглядишь! Ну ничего, мы же на кольцевой – рано или поздно доедем!

 Поняв, что поездка будет долгой, я закрыл глаза и снова утонул в нахлынувших образах. В этот раз они были более тревожными.

 Пиликание кнопочного мобильного телефона. Тёмная пустая комната. Холодный линолеум. Мокрые глаза. 

 – Ау!!! – гневно закричал мне Кир в самое ухо.

 Его резкий возглас будто обдал меня пронизывающим холодом, я открыл глаза и осознал, что уже стою на улице и дышу через рот ледяным воздухом.

 – Малина, мы, кажется, не договаривались, что мне тебя всю дорогу на себе тащить придётся!

 – Прости, что-то я отключаюсь...

 – Ну сейчас придём к Профессору – полежишь...

 Мы направились по запорошенной дорожке между серыми панельными домами к микрорайону с яркими разноцветными новостройками. Кир в предвкушении чего-то приятного заулыбался, а затем посмотрел на меня строго и предупредил:

 – Чур с Профессором общаться уважительно! Он пашет, как лошадь, пьёт, как свинья, и страдает, как человек.

 Уже через пару минут мы достигли одной из пёстрых многоэтажек и несколько суетливо походили вдоль неё в поисках нужного подъезда. Отыскав его, взобрались на обледеневшее крыльцо, после чего Кир с деловым видом набрал код на домофоне, дверь отворилась, и мы зашли внутрь. Обрадовавшись вновь обретённому теплу, запрыгнули в увешанный зеркалами лифт и мигом поднялись на седьмой этаж. Одна из дверей на лестничной площадке была нараспашку открыта – видимо, Кир уже успел предупредить Профессора о нашем визите. Из квартиры веяло целым букетом аппетитных ароматов: кажется, нас ожидал пир горой.

 – О-о-о, наконец с аскезой будних дней покончено – предадимся же праздничному чревоугодию! – радостно провозгласил Кир и шумно ворвался в квартиру, оставив меня недоумённо соображать, о какой ещё аскезе он говорит.

 Когда мы оба оказались в прихожей, перед нами появился хозяин в засаленном жёлтом фартуке.

 – Коляда, коляда, кто подаст пирога?! – весело заголосил Кир и бросился к Профессору в объятия.

 – Ребя-ята! – радушно заулыбался Александр Семёнович, и по его специфической заторможенной артикуляции я понял, что он уже успел разогреться к нашему приходу. – Пирога в этот раз нет, но есть много чего другого! Как раз успел всё доделать...

 – Вот это я понимаю – ответственный подход! Все бы так – а то к другим как будто не в гости приходишь, а на голодовку... – жалобно заявил Кир и, как обычно, впопыхах избавившись от верхней одежды, поскакал на кухню.

 Перед тем, как последовать за ним, я зашёл в туалет. Мир перед глазами всё ещё непослушно расплывался, представал мутными пятнами, и я решил, что, для того чтобы собраться, мне неплохо было бы умыться.

 Стоя перед раковиной и грея под струёй тёплой воды успевшие окоченеть руки, я пристально уставился на собственное отражение. Красные от мороза щёки и нос на фоне мертвенно бледного остального лица. Синяки под глазами. Расширенные зрачки. Серо-зелёная радужка, самая обычная и непримечательная... А ведь в детстве мне часто говорили, что мои глаза умеют менять окраску, как бы подстраиваясь под цвет одежды, которую я надеваю. Куда же со временем пропала эта чудесная их способность?

 На кухне действительно стол ломился от еды: несколько тазиков традиционных для русских праздников майонезных салатов, большие тарелки с холодцом и фаршированными перцами, внушительный чан с рисом в специях, а в центре – огромное блюдо с запечённой уткой, щедро обложенной яблоками.

 Кир, сглотнув слюну, жадно потёр руки и гулко плюхнулся на одно из мест за столом. Александр Семёнович тем временем достал из буфета красивую золотистую коробку, неспешно её открыл, словно растягивая интригу, вынул в итоге оттуда бутылку виски и принялся наполнять стопки.

 – За встречу! – нетерпеливо выпалил Кир, жестом заставил нас быстрее чокнуться и тут же влил в себя содержимое рюмки: очевидно, ему нетерпелось приступить к еде, поэтому он решил не тратить времени на разглагольствования.

 Пока мой друг с разбегающимися от изобилия глазами накладывал себе в тарелку сразу всего и побольше, я оглядел кухню и обратил внимание на стоящий около окна деревянный ящик, по форме напоминающий крытую сцену, на которой были расставлены нарядные куколки.

 – А что это такое? – поинтересовался я.

 – Это, небось, Профессору опять в институте подсунули какие-то нанотехнологии, – предположил Кир, запихивая в рот огромный кусок утки.

 – Вы что, не узнаёте?! Это же миниатюрный вертеп – традиционный славянский кукольный театр! Я специально его сюда поставил к вашему приходу – вы же колядуете... – разочарованно объяснил Профессор и тут же не преминул немного понравоучительствовать. – Вот если бы вы оба уделяли больше внимания своему гуманитарному образованию, то сами бы догадались, что это!

 – За кого ты нас принимаешь! – пародийно обиделся Кир. – Да у нас по шесть классов первоклассного образования!

 Профессор в ответ усмехнулся и добавил:

 – Для вертепа традиционен библейский рождественский сюжет. Кстати, Рождество славянские народы называют очень по-разному. Например, сербы – Божич, а белорусы – Каляды.

 Аркадий Семёнович всегда любил сравнивать между собой славянские языки, правда, как послушная часть системы, в последнее время вдруг стал один из них игнорировать даже в частных беседах.

 Я попробовал оливье и в очередной раз удивился тому, как холодный салат, которым угощают в морозное время года, умудряется создавать ощущение домашнего уюта. Глаза по-прежнему слипались, я ненадолго провалился в полудрёму, поэтому невольно пропустил часть разговора.

 – Давайте лучше мужиков обсудим! – внезапно предложил Кир.

 – Ох, да было б что обсуждать... – смущённо выдохнул Профессор.

 – Понятно, значит, опять у меня одного из всех есть секс!

 Кир самодовольно улыбнулся, налил нам всем ещё виски и принялся рассказывать:

 – Вчера познакомился с юношей – очень интеллигентный молодой человек, джентльмен. Даже член с привкусом хорошего образования – Профессору бы понравился!

 Мы чокнулись и выпили, после чего я вдруг почувствовал, что отключаюсь окончательно, и жестом показал это Киру. Он понял меня мгногвенно, взял под руки, вывел из-за стола и проводил в соседнюю комнату, единственным источником света в которой служила растянутая по периметру мигающая гирлянда. Я лёг на заправленный мягким белым одеялом диван и закрыл глаза.

 По сиянию, просачивающемуся даже не через веки, а словно откуда-то изнутри меня, я сообразил, что поймал свой самый любимый вид снов – точное повторение уже пережитого события. Я постарался сосредоточиться на возникающих красочных образах, чтобы ни в коем случае их не упустить, и погрузился в тот самый день.

 Был знойный августовский вечер. Солнце палило ещё почти изо всех сил, деревья красовались пышной густой зеленью, и лишь еле улавливаемое в воздухе неспокойное ощущение намекало на то, что дни беззаботного лета были практически сочтены.

 Тогда я жил в своей первой съёмной квартире – на южной окраине Москвы, в пятиэтажке, расположенной прямо у железнодорожных путей. Удивительно, но постоянный шум проезжающих мимо поездов меня ничуть не смущал – напротив, казался некой романтичной особенностью, милым напоминанием о детской мечте стать проводником.

 В пыльный, уставленный машинами и озарённый солнцем двор въехал на велосипеде тонкий длинноволосый паренёк. Я увидел его из окна и сразу сообразил, кто он. Застёгнутая лишь на пару пуговиц шёлковая рубашка свободно развевалась за ним на ветру и создавала впечатление крыльев.

  Сам я в тот момент был в по-домашнему потёртой и местами дырявой футболке с Чебурашкой – осознав, что выгляжу не слишком презентабельно, поспешил в спальню переодеться. Нечаянно ударившись мизинцем об угол кровати и чуть не упав на пол, ругнулся, затем как-то на карачках доковылял до шкафа, услышал пиликание домофона и впопыхах нацепил на себя случайно попавшийся под руку совершенно неуместный свитер со снежинками.

 Открыв входную дверь, поймал себя на мысли, что передо мной появился не человек, а оживший сгусток света – чувство всеобъятной беспечной лёгкости буквально влетело вместе с ним в квартиру.

 – Привет, я Максим! – сказал гость с улыбкой и, не дождавшись моей запоздалой реакции, закрыл за собой дверь.

 – Д-да, привет! – чуть заикаясь от смущения, ответил я. – Я Турмалин...

 – Ого, красивое имя! А у тебя, я погляжу, зимнее настроение?

 – Э-э-э, что? Ах да!.. – я вспомнил про свитер. – Я люблю зиму...

 – Тю, а мне вот ваша зима совсем не нравится! У нас в Одессе таких лютых морозов почти не бывает – и как вы в этом климате всю жизнь живёте?!

 Максим поёжился, чтобы по-актёрски подкрепить свои слова жестикуляцией, после чего поставил на пол чёрный тубус и стал разуваться.

 – Мне про тебя рассказали однокурсницы... – сообщил я, решив как-то проявить инициативу в диалоге. – Они так тебя расхваливали, говорили, что ты потрясающе рисуешь!

 – А, девчонки? Ну да, они таки умеют сделать художнику приятно! С тех пор, как я сюда переехал, чай пью не с сахаром, а только с их комплиментами!

 Меня сразу привлекла в Максиме его манера говорить: удивительно звонкий тембр голоса, лёгкий украинский акцент и специфическая интонация речи, полная резких комических перепадов, – это хотелось слушать и слушать.

 – Проходи, будешь чай или кофе?

 – Та я бы поужинал! – откровенно заявил Максим. – Но сначала давай разберёмся с делом, а то ещё забудем.

 Тогда меня, второкурсника, взяли на испытательный срок на тот самый мистический телеканал, и для подтверждения готовности к работе я должен был создать детальный проект развлекательного шоу, включающий в себя подробное описание драматургии, игровой интриги и визуальной составляющей. Стало очевидно, что с последней задачей мне не справиться без помощи талантливого художника: начав поиски, я вскоре узнал, что в нашем вузе на другом факультете учится парень, который не только отлично рисует, но и берёт за заказы сугубо символическую плату.

  – Основной конфликт шоу в столкновении научно-прагматического и мистического взглядов на жизнь, – принялся я объяснять Максиму суть своей задумки. – В каждом выпуске состязаются две команды: в первой – эксперты в области естественных наук, врачи и криминалисты, во второй – астрологи, нумерологи и экстрасенсы. Обеим командам даётся одинаковое задание – например, вычислить среди группы незнакомцев тех, кто приходится друг другу родственниками. В конце каждого эпизода победа присуждается той команде, которая была точнее и проницательнее, чьи методы оказались эффективнее для решения поставленной задачи.

 – Хм-м... – задумчиво протянул Максим, после чего достал из тубуса ватман, а из сумки простой карандаш и расположил их на кухонном столе. – Значит, битва двух миров!

 Затем он увлечённо принялся черкать на бумаге что-то едва заметными тонкими линиями. Решив не мешать творцу, я отошёл в сторону и стал заваривать чай. Прошло не больше пары минут, и, когда я с чайником и чашками вернулся к столу, весь ватман был уже изрисован эскизом декораций.

 Схватив цветные карандаши, Максим резво принялся раскрашивать намеченные им очертания неплотной штриховкой. Ещё через несколько минут уже весь ватман, как по мановению волшебной палочки, представлял собой продуманную обстановку телевизионной студии. Её пространство оказалось разделено извилистой трещиной, словно оставшейся после удара молнии, на две равные части: левая половина была выполнена в зелёных тонах, а правая – в фиолетовых. По бокам с обеих сторон располагались стулья для участников команд, а центр занимал большой круглый постамент, через который тоже проходила трещина, – это было место для основных испытаний.

 – Да, то, что надо! – радостно воскликнул я.

 – Что-нибудь ещё?

 – Логотип бы...

 – А, ну это я за чаем придумаю!

 На скорую руку я сварганил овощной салат и порезал бутерброды, впопыхах разложил их по тарелкам и подал к столу. За это время Максим уже успел набросать на салфетке сразу четыре варианта потенциального логотипа. Я выбрал из них тот, который показался мне смыслово наиболее точным, – посередине также разделённый трещиной, словно символизирующей вечный неизбывный конфликт между всем сущим. Щедро усыпав Максима комплиментами, от которых он то ли искренне, то ли в шутку разулыбался до ушей, я бережно вложил салфетку в книгу, которую читал на тот момент.

 За едой мы разговорились: спустя некоторое время я почувствовал, что абсолютно перестал стесняться, и с неожиданной для самого себя степенью откровенности описал Максиму почти всю свою жизнь. Тот в ответ поведал о себе: у него тоже умерли родители, но в отличие от меня, взятого под опеку тётей, он до совершеннолетия прожил в детском доме. Этот факт меня поразил: я был знаком с несколькими людьми, выросшими в интернатах, и все они, несмотря на разницу в судьбах и характерах, обладали общей чертой – её было трудно сформулировать словами, но на уровне эмоций она ощущалась как тяжесть, непроходящая давящая осторожность в восприятии мира, постоянное фоновое ожидание подвоха и опасности отовсюду. В Максиме же ничего подобного я не заметил – напротив, он создавал впечатление необычайно лёгкого и жизнерадостного человека, так что порой мне даже казалось, будто он настолько невесом, что вот-вот воспарит и улетит куда-нибудь от меня на зонтике, как Мэри Поппинс.

 Мы так увлеклись разговором, что не заметили, как на улице стемнело. Максим вдруг изменился в лице, словно затаившись в трепетном ожидании чего-то важного, затем осторожно подошёл к окну и открыл его нараспашку.

 – Смотри, какие звёзды! – воскликнул он.

 Я встал рядом. В безграничном чёрном пространстве расстилались мириады сверкающих белых искр. Вид завораживал, но мне захотелось оторваться от него и взглянуть на Максима – тот не шевелился, изучая величественную тьму и будто мысленно срастаясь с ней. Выражение его лица было одновременно и сосредоточенным, и расслабленным, в нём читались ощущение абсолютной гармонии с окружающим миром и полная уверенность в том, что всё ровно так, как и должно быть, – в фильмах таким взглядом обычно наделяли самых мудрых персонажей, а среди реальных людей я и вовсе его никогда не встречал.

 – Я себя сейчас чувствую, как Маленький принц, встретивший Лиса, – внезапно вырвалось у меня.

 – Почему? – спросил Максим, посмотрев на меня всё столь же стойко-умиротворённо, так что я подумал, что на самом деле он прекрасно меня понимает – просто хочет посмотреть, как я сформулирую объяснение.

 – Потому что я на странной, чужой для меня планете среди зияющей пустоты, а ты рядом выглядишь так уверенно, как будто знаешь, зачем всё это нужно.

 Максим в ответ улыбнулся, приложил палец к губам, призывая меня помолчать, а затем опять впился глазами в небо. Пару минут мы стояли молча, но вскоре я почувствовал, что больше не могу удерживать внутри непокорный пульсирующий поток мыслей, и прошептал:

 – Я редко замираю в моменте, не думая ни о прошлом, ни о будущем. Но когда это всё-таки случается, и я, например, вот так смотрю на звёзды, то вдруг понимаю, каким же абсурдом мы все, люди, занимаемся: насколько ничтожно то, чему мы обычно придаём большое значение, на этом, – я указал на звёзды, – фоне.

 – Именно, – удовлетворённо кивнул Максим, явно обрадовавшись тому, что мы поймали общую волну. – А идеальное место для того, чтобы смотреть на звёзды, – это море. Как я по нему скучаю... А вообще, знаешь... ты не усложняй. Зачем это всё нужно? Та просто так! Для красоты.

 Он аккуратно поправил волосы, а затем таким же пристальным взором, которым только что охватывал небо, атаковал мои глаза. Я решил не отводить взгляд, а поддаться этому загадочному напору. Столь же сосредоточенно всматриваясь в Максима в ответ, я почти физически ощутил, как он постепенно проникает куда-то вглубь меня. Сначала я рефлекторно захотел ему открыться, но в последний миг испугался: каждый раз, когда мне казалось, будто я смог достичь с кем-то полного взаимопонимания, вскоре обязательно наступало горькое разочарование – его провоцировала какая-нибудь нелепая фраза, случайно промелькнувшая в разговоре и нахально вскрывавшая то, что на самом деле мы всё это время думали совершенно о разном, и меня накрывало ощущение тотального одиночества. Чтобы этого снова не произошло и нынешняя идиллия не была кощунственно разрушена, я решил срочно прервать разговор и не нашёл лучшего способа это сделать, чем подойти вплотную к Максиму и вцепиться губами ему в губы. Он тут же крепко обхватил меня руками, будто уже давно был к этому готов, а дальше космос с его сияющими звёздами рухнул на нас, и я, поддавшись его всеобъемлемости, наконец позволил себе на время перестать думать.

 Следующим утром меня разбудил необычный запах, разлитый по всей квартире, – поначалу он казался токсично резким, но со временем я смог уловить в нём и нечто приятное, напоминающее одновременно ароматы цветущих растений и жареной домашней еды.

 Заинтригованный, я вылез из постели, кое-как оделся и отправился на кухню. Разгадка оказалась неожиданной, хотя и вполне логичной: Максим рисовал что-то масляными красками, установив холст на импровизированном мольберте из стула и доски напротив залитого солнцем окна. Пожелав художнику доброго утра, я, насколько мог, ненавязчиво протиснулся к подоконнику и взглянул на полотно.

 Летний пейзаж – утопающая в зелени приморская улица – был разделён надвое, подобно телестудии на вчерашнем эскизе, но уже не резкой извилистой молнией, а плавным градиентом. В левой половине картины царил ослепительно яркий день с палящим солнцем, ближе к центру он постепенно превращался в сумерки, а справа уже наступала тёмная ночь с таинственной луной на звёздном небосклоне.

 – Красиво! – сказал я полушёпотом, опасаясь спугнуть вдохновение Максима.

 – Это набережная, на которой я когда-то целыми днями сидел и писал картины на заказ. Весёлое было время! Рядом со мной тусили всякие городские сумасшедшие, продавцы странного хлама и просящие милостыню старушки в надетой наизнанку одежде. Такой шикарный круг общения в этих ваших столицах не найдёшь!

 – Да нет, надо просто потщательнее поискать, – усмехнулся я.

 – С тех пор, – продолжил Максим, – я очень люблю людей, которые как-то не вписываются в мир. На них жизнь откладывает самый яркий отпечаток. И милостыню, кстати, я тогда стал давать всем, кто просит... Правда, в Москве так можно и без штанов остаться.

 Я поставил на плиту молоко, чтобы сварить какао, рассчитывая поболтать с Максимом за завтраком, но тот внезапно подорвался, объяснив, что у него ещё куча дел, бросил посреди кухни картину, наказал ни в коем случае к ней не прикасаться, пока она не высохнет, торопливо обулся и убежал.

 Немного опешив, я застыл на пороге, раздираемый противоречивыми чувствами – с одной стороны, воодушевляющей радостью от знакомства с Максимом, а с другой, обескураживающим смятением от его столь стремительного исчезновения. Стоя как вкопанный у приоткрытой входной двери, я загипнотизированно слушал, как мой загадочный гость вприпрыжку убегает по ступенькам. Тук-тук-тук...

 – Тук-тук, алё! Малина, ты живой?!

 Резко подскочив от колкой боли в районе сердца, я стал жадно хватать ртом воздух, словно утопающий. Спустя несколько мгновений меня отпустило, я вновь лёг на спину и в сумраке комнаты смог разглядеть Кира с разбегающимися в стороны от опьянения глазами.

 – Что, Малина, соревнуешься с гирляндой, кто быстрее перегорит?

 Постепенно приходя в себя от испуга, я приподнялся и сел на край дивана, а затем задал другу совершенно идиотский вопрос:

 – Где мы?

 – 3-я улица Строителей, дом 25, квартира 12, – максимально серьёзно ответил Кир, выдержал паузу в пару секунд и раскатисто захохотал.

 Я растерянно ощупал свою голову и потёр глаза. Кир продолжил меня будить:

 – Пойдёмте, гражданин, у нас сегодня ещё столько планов... Мы с Профессором, конечно, ту бутылку виски уже ухайдокали, но он, как любезный хозяин, подарил ещё одну – надо будет нам с вами её по дороге раздавить... Хотя разве можно после такого ужина раздавить что-то, кроме стула?

 Наконец в полной мере осознав, что происходит, я встал на ноги и направился в прихожую. Кир, вихляя, последовал за мной. Проходя мимо кухни, я обратил внимание на распластавшегося вдоль всего стола Профессора.

 – Вообще-то виски пьют из широких стаканов, но я их все перебил... – внезапно пробормотал он и упал лицом в тарелку.

 В безуспешной попытке быть бесшумными, шатаясь и заваливаясь на пол, мы с Киром с грехом пополам оделись и вышли в подъезд.

 – Первый глоток на посошок, – сказал друг и протянул мне новенькую бутылку виски.