4

 За то время, пока мы были у Профессора, на улице стало ещё холоднее. Окрепший мороз поначалу меня напрочь парализовал: остановившись на крыльце, я будто примёрз ногами к ступеням и около минуты, не шевелясь, разглядывал гигантскую сосульку, свисающую с крыши прямо над моей головой. В мельчайших подробностях я представил, как лёд вдруг с треском отрывается, безжалостно размозжает мне череп и эффектно вонзается в снег окровавленными обрубками.

 Судя по тому, что Кир долгое время меня не торопил, он тоже поймал задумчивое настроение. Но потом всё-таки очнулся и скомандовал:

 – Не спим, идём!

 – А куда мы теперь? – спросил я, отчаянно пытаясь догнать резко стартовавшего друга, на которого холод, судя по скорости шага, подействовал бодряще и отрезвляюще.

 – Сей чудесный вечер я предлагаю скрасить магическим ритуалом, а именно сеансом гадания!

 Сперва мне захотелось занудно отметить, что Кир сваливает в одну кучу слишком разные обычаи и традиции, но тут же стало ясно, что он и сам это понимает и поступает вполне осознанно. Так что я просто уточнил:

 – А где мы будем гадать?

 – Да мы же с вами работали на канале, где гадалок, как собак нерезаных! Постучимся к ним по очереди – авось кто-то сегодня будет не очень сильно в астрале и сможет нас принять...

 Подружились мы с Киром, будучи коллегами: на канале, где я трудился в программном отделе, он был креативным продюсером. Недавно тоже покинув штат телекомпании, он всё-таки эпизодически продолжал сотрудничать с ней как фрилансер. Поэтому до меня иногда доносились новости с бывшего места работы.

 – И что, они всё так же показывают программы про экстрасенсов и инопланетян? – поинтересовался я.

 Мне было непросто осознать, как подобные вещи могли остаться неизменными: для меня в этом году вся привычная жизнь оборвалась, словно придавленная огромной бетонной плитой.

 – Ну а как же! – ответил Кир, сделав резкий эмоциональный выпад ногой и чуть не врезавшись в бездомную собаку. – Конечно, прибавилось немного душка времени вроде передачек о том, как Ванга предсказала, что Россия станет центром цивилизации... Но в целом всё по-прежнему!

 Я брезгливо поморщился и осудил Кира за то, что он продолжает иметь ко всему этому отношение. Ответил друг агрессивно:

 – А что, прикажете мне, как вы, сидеть целыми днями дома и в угол смотреть?! Да накопления проедать... Сколько у вас там, кстати, ещё осталось?

 Я резко зажмурился, словно от удара, и потряс головой, пытаясь прогнать от себя мучительные мысли: у меня не было ни малейшего представления о том, что я буду делать, когда деньги закончатся, и думать об этом было совершенно невыносимо.

 Заметив мою реакцию, Кир тут же услужливо сменил тему. Как и в любой непонятной ситуации, он пустился в рассуждения о своих многочисленных ухажёрах – бывших и нынешних. Я слушал вполуха, ибо знал, что в хитросплетениях личной жизни Кира сам чёрт ногу сломит, а потому даже запоминать все персоналии не имеет особенного смысла.

 – Недавно увидел на улице Матвея! – воскликнул он, рассчитывая на бурную реакцию с моей стороны, но, не дождавшись таковой, продолжил без тени смущения. – Я так и знал, что это брехун: он с весны упорно мне пиздел, что свалил за границу... А я же вижу, что вокруг рождаются дети, похожие на него!

 Кир сделал торжествующее выражение лица, а затем продолжил:

 – Так он прошёл мимо и даже не поздоровался! И как это понимать?! Он что, обижается? Чего он от меня ждёт?

 – О-ой... – устало протянул я. – Ну это вы думаете, что он, обижаясь, хочет что-то этим сказать и спровоцировать вас на реакцию. А, может, он обижается на Вселенную в целом и лично от вас ему ничего не нужно?

 – Хм... – призадумался Кир. – А вы же тоже обижаетесь на Вселенную, причём, на неё гораздо чаще, чем на кого бы то ни было.

 – Ну конечно! – ответил я. – А какой смысл обижаться на людей, если они все точно так же обижены этой самой Вселенной? Нужно направлять свои претензии первоисточнику...

 Неопределённое, но кажущееся на морозе бесконечным, время петляя по тёмным дворам, мы наконец вырулили к большой улице. Увидев витрину модного магазина одежды, Кир тут же ринулся к ней. На подсвеченном праздничными огоньками постаменте красовался манекен, облачённый в гламурную ярко-розовую шубу. Кир подошёл вплотную к стеклу и по-клоунски прилип к нему лицом.

 – Малина, как думаешь, мне это пойдёт?

 – Ага... Я вот только думаю: что произойдёт раньше, если ты выйдешь так на улицу, – тебя побьют или арестуют?

 Кир скривился, отошёл от витрины и недовольно проворчал:

 – Опять, Малина, ты со своей прозой жизни мне всю малину портишь!

 Затем он по-деловому огляделся по сторонам и заявил:

 – Хорошо бы нам где-то остановиться на дозаправку...

 Дойдя до угла длинной десятиэтажки, мы свернули в очередной двор, расположились на ближайшей скамейке и вынули из рюкзака припасённую бутылку виски.

 – Для того, чтобы желания всегда исполнялись, нужно хотеть только того, что точно сбудется. Поэтому давайте с вами выпьем за то, чтобы зима закончилась! – изрёк Кир в качестве тоста и сразу же сделал большой глоток.

 Дождавшись своей очереди, я взял бутылку и последовал примеру друга, после чего мы повторили этот ритуал три раза подряд. Жгучий поток виски вдруг вылился у меня на языке в горькую мысль:

 – А мне вот кажется, что эта зима уже никогда не закончится.

 – Это только кажется... – машинально ответил Кир, но в его голосе совсем не чувствовалось уверенности.

 – А, может, – заплетающимся языком пробормотал я, – уже наступила ядерная зима, а мы не поняли, потому что за новостями не следим?..

 Кир икнул и вместо ответа одним махом влил в себя почти всё оставшееся содержимое бутылки. Зажмурился, занюхал рукавом и предложил мне осилить последний глоток.

 В этот момент где-то недалеко за нашими спинами послышался хриплый бас:

 – Эй вы, клоуны!

 Мы обернулись и увидели короткостриженного мужика, не по погоде одетого в чёрный спортивный костюм и угрожающе быстро приближающегося к нам.

 – В чём дело? – серьёзно спросил Кир, изо всех сил изображая трезвость.

 – Ты чё так вырядился? – сказал этот тип, уставившись на меня.

 Я никак не отреагировал – лишь отрешённо задумался, почему он прицепился именно ко мне: Кир же был одет гораздо экстравагантнее.

 – Наши пацаны там кровь проливают, а ты на себя это напяливаешь?! – взревел он мне уже почти на самое ухо.

 Вдруг до меня дошло, что своим сочетанием жёлтых штанов и синей куртки я разбередил в этом мужике душевную травму. 

 Не успел я ничего ответить, как тот, размахнувшись ладонью, больно ударил меня по затылку. Кир мгновенно подскочил и накинулся на моего обидчика в ответ. Сцепившись, они повалились в снег и, выкрикивая что-то нечленораздельное, стали друг друга дубасить. Чувствуя, как в груди бешено колотится сердце, я крепко сжал в руке бутылку, подбежал к дерущимся и со всей дури долбанул ею короткостриженного по голове. Он вскрикнул, чем неожиданно разбудил во мне лютую ярость, и я стал, как в помешательстве, молотить его: удар за ударом, ещё, ещё, ещё... Вдруг бутылка вдребезги разбилась и разлетелась на несколько крупных осколков. В этот момент я осознал, что голова мужика уже полностью залита кровью, а сам он лежит, не шевелясь и, кажется, не дыша, но по инерции продолжил добивать его оставшимся в руке куском стекла.

 – Гнида ёбаная, так вам всем и надо! – заорал я, до конца не отдавая себе отчёт в том, чей именно собирательный образ представлял на месте жертвы.

 – Малина, харэ! – встревоженно крикнул Кир. – Ты же его сейчас убьёшь... 

 Друг оттолкнул меня в сторону, выхватил из рук осколок и бросил его в сугроб. Затем подошёл к короткостриженному, пощупал пульс, на мгновение замер и испуганно завопил:

 – Блядь! Ты убил его! Пиздец!

 Мне вдруг показалось, что я оглох: звенящая тишина полностью заполнила пространство вокруг, и я потерялся в ней, как будто упав в бескрайнюю пропасть. Этот транс продолжался бы ещё долго, если бы меня не привёл в чувство нечеловеческий рёв побитого мужика, который тот издал, внезапно очнувшись.

 – Живой! – обрадовался Кир, но уже через мгновение опомнился и резво скомандовал. – Бежим!

 Мы тут же подорвались и, беспорядочно хватая ртом ледяной воздух, понеслись что есть мочи в сторону большой улицы. Несколько минут всё прыгало у меня перед глазами, один обрывочный образ моментально сменялся другим: проезжающая мимо машина с мигалками, следы от чьей-то обуви на снегу, красный сигнал светофора, издевательски улыбающаяся луна...

 Добежав до крупного торгового центра, мы остановились, чтобы перевести дух. Я взглянул на Кира и заметил у него на лице кровавое пятно, растянувшееся от низа лба к левому глазу: тот мужик разбил ему бровь. Какое-то время мы с другом стояли молча, стараясь отдышаться, а затем он устало произнёс:

 – Сейчас нам нужно в себе как-то раздуть те угольки сознания, которые ещё не угасли, и понять, что делать дальше...

 – Я вызову такси, поедем к моей тёте Маше, она обработает тебе рану... – предложил я.

 Кир согласно кивнул, поэтому я трясущимися руками достал из кармана телефон, с трудом отыскал в нём нужное приложение и заказал машину к торговому центру.

 Пока мы, приходя в себя, молча ждали такси, мимо нас пронёсся длинный красный грузовик, обмотанный погасшей гирляндой.

 – Праздник от нас уходит... – напел я на известный мотив из рекламы газировки.

 Машина прибыла удивительно быстро – или это я перестал адекватно воспринимать течение времени. Залезая на заднее сидение, мы несколько раз поскользнулись, а, наконец достигнув заветной цели, облегчённо развалились там, словно на мягком диване. Кир тут же начал болтать с таксистом, зачем-то подражая его акценту. 

 Я облокотился о замёрзшее окно и закрыл глаза. Воспоминания, материализовавшиеся в череду мрачных образов, вновь захватили меня.

 После нашей первой встречи с Максимом я не спал целую ночь. Измученный бессонницей, на утро я написал ему SMS-ку с предложением погулять вместе. Тот ответил в присущем ему радостно-окрылённом тоне, но, сославшись на занятость, попросил перенести встречу на другой день. Увиделись мы в итоге лишь через неделю – и всё это время я не находил себе места.

 Для меня, всегда воспринимавшего себя как одиночное существо, стало неожиданностью то, насколько сильно я умудрился на ком-то зациклиться.

Но и поделать с собой ничего не мог: все мои мысли были о Максиме. Сидя на кухне, я бесконечно рассматривал его картину, отмечая в ней всё новые и новые детали. На парах то и дело отвлекался от темы и обдумывал, что бы написать Ему – но почти ничего не отправлял, откладывая свои сочинения в воображаемый ящик, лишь бы не показаться навязчивым. И даже во снах Максим меня не отпускал, появляясь снова и снова – впрочем, со сном тогда у меня начались серьёзные проблемы.

 Когда мы наконец-то встретились, я был так безмерно счастлив, что все предыдущие мучения показались мне сущей ерундой. Мы прогуляли несколько часов по парку и окрестностям, успев обсудить всё на свете, а потом поехали ко мне. В этот раз Максим не остался на ночь, извинившись за спешку и уехав на такси.

 Мне показалось, что, несмотря на проявления взаимности, Максим неизменно давал понять, насколько для него важно ощущение собственной «отдельности» и независимости – так что сближаться слишком сильно он был не готов. Я принял эти условия игры: будучи по-прежнему влюблённым по уши, я постоянным усилием воли контролировал все проявления чувств, дозировал своё присутствие в жизни Максима и довольствовался малым – эпизодическими встречами с ним.

 На мой День рождения он приготовил трогательный сюрприз: сделал нам обоим парный подарок – изящный кулон в виде луны для меня и аналогичный в форме солнца для себя. «Это мы с тобой», – объяснил он. Я был счастлив, но отметил, что даже в таком утончённом жесте проявилась неукротимая сущность Максима: гораздо романтичнее было бы обменяться символами друг друга, однако он оставил каждому из нас именно тот кулон, который олицетворял своего обладателя. Каждый за себя.

 В свойственной мне манере обдумывая всё то, что переживаю, я стал чувствовать какое-то фундаментальное противоречие между цельностью, единичностью каждого человека и его потребностью привязываться к другим: этот парадокс стал восприниматься мной не иначе как злая шутка природы. Постепенно я постигал своё космическое одиночество, как будто бы смиряясь с ним, но на самом деле продолжая неосознанно цепляться за Максима и, как и прежде, испытывать наивный экстаз от каждой новой встречи.

 Эмоциональные качели – от счастья сближения до горя разлуки – вызвали у меня сумасшедшее головокружение и окончательно лишили способности нормально спать.

 Во время очередной короткой встречи с Максимом я пожаловался ему на бессонницу, в тайне надеясь, что он догадается о её причине: напрямую я не отваживался озвучивать ему никаких претензий, поскольку понимал, что из-за выяснения отношений могу потерять даже то немногое, что имею. Намёка Максим не понял или же попросту не подал виду: на мой вопрос, нет ли у него хороших снотворных таблеток, он, как ни в чём не бывало, лучезарно засияв, ответил: «Да, их-таки у меня есть!».

 Принесённое Максимом лекарство поначалу помогало, но вскоре мой организм к нему адаптировался, и для того, чтобы себя усыпить, стали требоваться уже лошадиные дозы.

 Однажды я пригласил Максима в гости, и он на редкость однозначно согласился: не попросив перенести встречу на другой день, не сославшись на занятость или усталость и не придумав какой-либо ещё отговорки. Весь день я, ликуя, готовился к его приходу: делал уборку, наряжался, готовил ужин. Когда в назначенное время Максим не появился, я, встревоженный, позвонил ему, но он не взял трубку. В этот момент мои нервы, давно уже державшиеся на соплях, не выдержали, и я закатил молчаливую истерику.

 Чувствуя себя закованным в кандалы и лишённым надежды когда-нибудь из них вырваться, я свалился на пол и стал, как припадочный, биться руками, ногами и головой о холодный линолеум.

 Спустя время меня, словно молния, пронзила жгучая мысль о том, что один шанс освободиться всё-таки существует. Последним усилием воли поднявшись на колени, я стянул со стола коробочку со снотворным и бутылку белого вина, после чего, как голодный зверь, распотрошил упаковку с лекарством, стремительно выдавил из пластинок все таблетки, мучительно затолкал их себе в горло и запил большой дозой алкоголя.

 В суицидальном психозе есть одновременно и очень много ненависти к себе, и ничуть не меньше любви – эти два чувства парадоксальным образом переплетаются друг с другом и сращиваются воедино до степени неразличения, подобно тому, как экстремально высокие и экстремально низкие температуры, воздействуя на плоть, одинаково ощущаются как ожог.

 Лёжа посреди густого тёмного тумана, я краем уха слышал, как трезвонит мобильный телефон, но мне это было уже безразлично.

 Вдруг откуда-то изнутри нахлынул неконтролируемый приступ тошноты. Меня вырвало сначала на пол, после чего я с трудом поднялся на ноги и, шатаясь из-за головокружения и обессиленности, доволочился до туалета, где, как выражался мой школьный физрук, «пугал унитаз» ещё минут пять.

 Постепенно туман начал отступать, я стал замечать всё больше деталей вокруг, а в какой-то момент услышал и непрерывное пиликание дверного звонка. Кое-как вытершись полотенцем и небрежно бросив его на пол, поплёлся в прихожую. Открыв дверь, увидел перед собой испуганного Максима, начавшего торопливо объясняться: у него украли телефон, и сначала он составлял заявление в полиции, а потом ездил в магазин покупать новый, поэтому и опоздал... Я прервал этот монолог, попросив вызвать скорую.

 Даже когда меня забирали в больницу, я так и не решился рассказать растерянному Максиму правду о произошедшем, на ходу придумав какую-то настолько нелепую историю, что и сам уже через минуту её забыл. Впрочем, мне показалось, что на сей раз он всё-таки догадался о том, что и почему случилось.

 Некоторое время после этого инцидента в отношении Максима ко мне чувствовалось застывшее немое смятение. Он будто не понимал, как теперь себя вести, но довольно быстро отошёл от шока и снова стал таким, как прежде: лёгким, беззаботным и неприступным. Я же, оправившись от отравления, понял, что так продолжаться больше не может и нужно избавляться от этой болезненной привязанности.

 Сердцу не прикажешь, поэтому я стал мечтать о том, чтобы возникла некая могучая внешняя сила, которая бы сама разлучила нас с Максимом и прекратила мою изощрённую пытку. Очень скоро, словно по заказу, это произошло. Такой внешней силой оказалась политика: Россия забрала небезызвестный полуостров, началось вооружённое противостояние между нашими странами. Для Максима эти события стали последней каплей, побудившей его наконец уехать из Москвы, которую он и так не слишком жаловал.

 Я поддержал это решение, уверенный, что на его месте поступил бы так же. Кроме того, в глубине души понимал, что в нашем физическом расставании был мой долгожданный шанс освободиться. При этом прекрасно отдавал себе отчёт в том, что разлука не станет безболезненной: провожая Максима в аэропорту со странной уверенностью, что мы прощаемся навсегда, я внутренне готовился к тому, что в ближайшее время в моей душе будет кромешный ад.

 Ровно так всё и получилось, но вот представить, каким именно окажется финал нашей с Максимом истории, я тогда не мог...

 – Приехали! – громко объявил Кир и принялся тормошить меня за плечи.

 Я открыл глаза и вспомнил, что нахожусь в такси. Сделав над собой очередное усилие, отворил дверь и вытолкнул сам себя на улицу. Ногами наступил на замёрзшую лужу, лёд на поверхности которой оказался настолько прочным, что выдержал меня и не треснул. Подумав, что завидую его стойкости, я огляделся по сторонам и узнал двор, в котором вырос. Кир вылез из машины с другой стороны, бросил таксисту на прощание: «Спасибо, брат!» – и приблизился ко мне.

 – Ну что, идём? – спросил он.

 – Да... – с задержкой ответил я, засмотревшись на снеговика на детской площадке.

 Когда-то и я гулял в этом дворе и лепил снеговиков. Может быть, сейчас я просто пребывал в плену иллюзий, вызванных играми памяти, но у меня возникло стойкое ощущение, что, будучи маленьким, я чувствовал себя в этом мире намного увереннее, чем теперь. Всё-таки детям нагло врут, говоря: «Вырастешь – поймёшь». Ты взрослеешь, а понимаешь наоборот с каждым годом всё меньше и меньше.

 Мы с Киром направились в сторону одного из подъездов. У меня были ключи, но ради приличия я решил позвонить по домофону: всё-таки я здесь уже не жил.

 Тётя Маша, старшая сестра моей мамы, – добрейшая женщина, которая всегда мне казалась слишком мягкосердечной для этого жестокого мира – взяла меня под опеку сразу после того, как родители умерли. Вплоть до совершеннолетия я жил в странной маленькой семье, состоящей из нас двоих, а также всё время меняющихся, но неизменно присутствующих домашних животных. Любовью к братьям нашим меньшим тётя Маша отличалась всегда, и с годами это увлечение только усиливалось. Работала она медсестрой – сначала в человеческой поликлинике, а затем в ветеринарке. Поскольку с утра до вечера она пропадала на службе, я не только рос в сущности самостоятельно, но и был вынужден постоянно ухаживать за питомцами, которых с течением времени становилось всё больше и больше. Когда я поступил в университет, а тётя Маша вышла на пенсию, её увлечение фауной, на мой взгляд, перешло все разумные пределы, поэтому я решил съехать из этого зоопарка и начать жить отдельно.

 Но, несмотря ни на что, тётю Машу я всегда очень любил. Она была из той редкой породы людей, которые совершенно естественно, без особенных усилий, в любой момент умеют создать вокруг себя ареал спокойствия и безопасности – столь ценное жизненное пространство, где можно наконец выдохнуть и хоть ненадолго расслабиться душой. В детстве, в те вечера, когда я всё-таки умудрялся дождаться тётю с работы, не уснув, она зажигала на кухне уютный приглушённый свет, заваривала вкусный чай со смородиновыми листьями и доставала банку сгущёнки – эти поздние посиделки я до сих пор хранил в памяти как символ простого мимолётного счастья, для которого нужно совсем немного.

 Сейчас, услышав в трубке домофона мой голос, тётя Маша обеспокоенно воскликнула:

 – Турмалин! Я так и почувствовала, что это ты!

 Войдя в подъезд, мы с Киром, помогая друг другу, взобрались на третий этаж – по ощущениям, как будто на вершину горы, – и увидели там хозяйку, ожидающую нас в дверях вместе с двумя любопытными собачками. Я обнял тётю, и она, испуганно оглядев нас с ног до головы, спросила, что случилось.

 – Произошёл межвидовой конфликт... – туманно объяснил я, проходя в квартиру.

 Раззадоренные пёсики, радостно виляющие хвостами и лижущие мне руки, мешали разуваться, но в конце концов я справился с этой задачей и отправился на кухню.

 В клетке, расположенной на тумбочке рядом с обеденным столом, обитал наглый и весёлый попугай Юра, не устающий снова и снова напоминать всем, кто его видит, своё имя. Я приветственно кивнул этому неугомонному пернатому и плюхнулся на диван.

 Вскоре появились Кир и тётя Маша – последняя держала в руках упаковку ваты и бутылочку перекиси водорода: больше не задавая никаких вопросов, она стала обрабатывать моему другу рану и время от времени обеспокоенно причмокивать.

 Не вставая с места, я дотянулся до электрического чайника и включил его.

 – Тёть Маш, а есть сгущёнка? – вдруг вырвалось у меня, и на одно неуловимое мгновение я вновь почувствовал себя ребёнком.

 – А как же! – улыбнулась она и, закончив с Киром, тут же вытащила из холодильника заветное лакомство.

 – А что-нибудь покрепче чая у вас имеется? – лукаво ухмыльнувшись, уточнил Кир.

 – Хм-м... – задумалась тётя Маша. – Есть водка.

 – Самое то! – последовал одобрительный ответ.

 Пока хозяйка суетливо искала в многочисленных стенных шкафчиках обещанную бутылку, на кухню пробралась пушистая серая кошка, своим мелодичным мяуканием немедленно привлёкшая к себе всеобщее внимание. Особенно бурно на гостью отреагировал Юра, начав стучать крыльями по прутьям клетки с требованием немедленно его выпустить.

 Отыскав водку, тётя Маша поставила её на стол и в качестве жеста доброй воли отворила клетку с попугаем. Юра, издав торжествующий крик, вылетел наружу и сел прямо рядом со свернувшейся клубком кошкой.

 Тётя Маша дополнила собирающуюся на столе композицию банкой солёных огурцов и тремя рюмками, а Кир тут же принялся разливать по ним водку. Вдруг стало заметно, что в воздухе повисло неловкое молчание: все собравшиеся выглядели слишком усталыми и подавленными, чтобы произносить что-либо воодушевляющее, и даже мой друг, который обычно не лез за словом в карман, просто поднял двумя пальцами наполненную стопку и сидел, потупив взор. Я решил взять инициативу в свои руки и сказал:

 – В водке есть привкус отчаяния. Его я люблю в ней больше всего.

 Хотя на тост это тянуло слабо, мы всё же чокнулись и выпили. Тётя Маша и я захрустели солёными огурцами, а Кир решил не закусывать. Увидев, как к нему подбегают две беззаботные собачки, он вдруг приободрился, начал с ними играть и в итоге, кинув тапочек в соседнюю комнату, убежал вместе с хвостатыми туда.

 Оставшись с тётей Машей наедине, я обратил внимание на то, насколько хмурой она выглядит, и осторожно поинтересовался, в чём дело. Выдержав долгую паузу, она тяжело вздохнула и рассказала, что сына её лучшей подруги убили на войне.

 Я не знал, что ответить. Каждый раз, когда я сталкивался с подобным, меня охватывал абсолютный парализующий ужас: как вообще можно продолжать существовать, планировать свою жизнь или даже вести её по наитию, что-то создавать, формировать окружение и бережно к нему относиться, если ты знаешь, что буквально в один миг всё это может быть напрочь обесценено и сметено разрушительной волной, вызванной очередным диктатором, решившим поиграть в живых солдатиков? Как существовать, если ты также отдаёшь себе отчёт в том, что ему обязательно удастся осуществить свои планы, ведь твои прекрасные собратья по биологическому виду организованно ему во всём подыграют, начав преумножать ненависть, подобную плесени, которая заводится с краю и дальше неконтролируемо ползёт во все стороны? Как существовать, если ты даже имеешь точное представление о том, как именно это станет происходить: государства в очередной раз кощунственно назовут себя родиной, цинично присвоив себе сокровенное человеческое чувство причастности к чему-то близкому, и люди, словно не заметив подлой подмены, на это поведутся, решив, что национальные интересы действительно стоят того, чтобы ради них убивать. И всё это снова и снова, в бесконечном повторе, сколько бы веков ни прошло, сколько бы слов ни было сказано, сколько бы слёз ни было пролито. Адское бесконечное повторение. Снова и снова. Снова и снова. Снова и снова.

 Я не стал ничего говорить и просто обнял тётю Машу. Мы просидели молча несколько минут, пока скорбную тишину внезапно не нарушил возглас попугая:

 – Хор-р-рошо сидим!

 Мы рассмеялись. Тётя Маша вытерла успевшие проступить на глазах слёзы и сказала:

 – Животные – моя отдушина. Как я их люблю!

 Просветлев, она подмигнула кошке и попугаю, которые всё это время сидели рядом, как закадычные друзья.

  Присмотревшись к ним, к их взглядам и повадкам, я вдруг подумал о том, насколько в сущности мы с ними похожи – те же самые куски жизни, сотворённые из плоти и крови. И какой же нелепой случайностью было то, что я родился не попугаем и не кошкой, а человеком – а ведь мог бы сейчас точно так же заниматься своими птичьими или звериными делами и даже не догадываться обо всей той чуши, которую придумали для себя люди. Конечно, не исключено, что в таком случае меня бы уже благополучно слопал какой-нибудь не слишком привередливый хищник, но, по крайней мере, я бы не мучил себя рефлексиями на эту тему.

 – Они намного органичнее нас вписываются в этот мир, – сказал я. – Живут так, как и нужно любому смертному: не выкаблучиваются и просто пользуются тем, что дала природа. А людей она за что-то наказала разумом, и эту ношу мы не выдерживаем: ищем смыслы там, где их заведомо нет, устраиваем рабство, войны... И не сказать, что сами же от этого счастливы: раз пытаемся хоть иногда этот злосчастный разум отключать...

 Я грустно указал на бутылку водки и налил нам с тётей ещё по рюмке.

 Юра тем временем решил поиграть, насмешливо выводя из себя пушистую подругу: стал тыкать в неё то крылом, то ногой, утыкаться клювом ей прямо в морду и что-то чирикать. Кошка же, очевидно, практиковала медитацию принятия: не шевелясь, сидела с невозмутимым видом и стоически выдерживала все попугаичьи выходки. Тётя Маша, умилённо взглянув на эту сцену, сказала:

 – А ещё они намного искреннее людей. Не умеют врать и лицемерить.

 Мои глаза начали слипаться, я облокотился о стену и стал проваливаться в вязкие мысли о том, как здорово было бы родиться не человеком, а кем-нибудь другим, но вдруг произошло нечто резкое и шумное, заставившее меня тут же встрепенуться. Я не сразу понял, что именно случилось: по испуганно вскочившей тёте Маше и плавно опускающейся на пол паре попугаичьих перьев сообразил, что кошка всё-таки потеряла терпение и цапнула птицу. Мастерски поймав взлетевшего Юру, хозяйка внимательно осмотрела его и, облегчённо выдохнув, поместила обратно в клетку.

 – Фух, ничего страшного, цел... – прошептала тётя Маша и повертела головой в поисках кошки, с которой требовалось провести воспитательную беседу, но та уже предусмотрительно удалилась.

 – А я тут вспомнил, как на моё пятилетие родители подарили мне хомячиху... – вдруг заговорил я, смутно начав ощущать внутри себя какой-то неприятный зуд. – Оказалось, что она была беременна, и вскоре родила двоих хомячат. Я очень обрадовался: мне же подарили только одно животное, а получилось сразу три! Хомячата были такие малюсенькие, розовенькие, и их мама за ними так мило ухаживала, что мне хотелось всё время за ними наблюдать... И вот однажды утром, едва проснувшись, я радостно подбежал к клетке и увидел, как хомячиха доедает своих детёнышей... Она их убила. И сожрала.

 Тот странный зуд мгновенно обернулся удушающей тошнотой, начавшей стремительно нарастать и уже через пару мгновений превратившейся в острую боль. Сквозь туман перед глазами, по расплывшемуся коридору я ринулся в туалет, попутно стукаясь о двери и углы стен. Вдруг обнаружив себя склонившимся над унитазом, я обессиленно облокотился о его холодные бортики и изверг из себя кислый поток давно скопившегося омерзения. В этот момент мне казалось, что я выталкиваю из собственного живота весь мир, заново ощущая вкус каждой мельчайшей детали его уродства. Насколько отвратительно всё живое: оно дышит, ест, воняет, пропускает выделения через поры... А ещё стареет, заболевает и умирает... Каким чудовищем нужно быть, чтобы всё это создать? И, главное, не просто создать, но и с адским садизмом заставить всё сущее вечно воспроизводиться и повторяться, без смысла и без цели продолжая бесконечную цепь страданий.

 В какой-то миг моё, уже превратившееся в густую чёрную мглу, сознание кольнула странная мысль, что создатель всего этого уродства – я сам, отчего меня окончательно вывернуло наизнанку, и я вдруг представил, что рождаюсь заново: даже услышал собственный истошный вопль, изданный младенческим голосом. Ну вот, опять то же самое...

 Оставь надежду, всяк сюда входящий. С Днём рождения!

 Внезапно я очнулся и обнаружил себя сидящим на холодной кафельной плитке, упёршись спиной в дребезжащую стиральную машину. Рядом со мной, чуть нагнувшись, стояли испуганные Кир и тётя Маша. Заметив, что я вернулся в сознание, они оживились и стали наперебой меня о чём-то спрашивать, но суть их вопросов до меня не доходила. Тогда они помогли мне подняться на ноги, накинули на спину какую-то шерстяную кофту, отвели на кухню и усадили на диван. Тётя Маша суетливо придвинула ко мне чашку чая и только что открытую банку сгущёнки. Всё ещё продолжая приходить в себя, я механически принялся пить и есть. Попытался заново прочувствовать то тёплое уютное спокойствие, которое получал от этого процесса в детстве, но тщетно: видимо, с возрастом я утратил далеко не только способность менять цвет глаз... Впрочем, тот специфический транс, который меня окутал сейчас, был вполне комфортен: по крайней мере, в нём не ощущалось ни тоски, ни страха, а только ровная равнодушная тишина.

 Постепенно звуки окружающей реальности стали возвращаться, и я заметил, что Кир с тётей Машей смотрят телевизор – тот самый мистический канал, где сейчас шло ток-шоу, посвящённое теме реинкарнации и возможности проживания множества жизней одной душой. Кир был лично знаком, кажется, со всеми присутствующими в студии «экспертами» и весело рассказывал тёте Маше про каждого из них:

 – А вот этот тип – тот ещё аферист. Находчивый, зараза! Чего он только не делал... Теперь вот в эзотерики подался. А раньше был специалистом по успеху, писал книжонки, учащие манипулировать окружающими, что-то типа «Хитроумие для слабоумных». А ещё тренинги проводил для людей, которые мечтают стать более осознанными. Хотя в наше время это совершенно ни к чему...

 Вдруг на экране крупным планом показали Маргариту – гадалку, с которой мы в своё время много сотрудничали: она участвовала сразу в нескольких телепроектах на нашем канале. Кир резко указал на неё пальцем и заголосил:

 – О, вот к ней пойдём гадать! Она тут как раз недалеко живёт. К тому же, она ведь ещё и немного медиум – думаю, спиритический сеанс нам будет очень в тему, Малина, мы же с тобой сейчас и сами не слишком живые...

 Тётя Маша забеспокоилась:

 – Может, вам не стоит сейчас никуда идти?

 – Нет, мы уже всё распланировали. – категорично возразил Кир. – Малина, давай допивай, и пойдём, пока у нас тут у самих хвосты не повырастали...

 Мне не хотелось опять выходить на холод и куда-то переться, но я знал, что мой друг уже не успокоится, пока не доведёт сегодняшний вечер до кульминации абсурда, поэтому я покорно допил чай, облизал ложку со сгущёнкой и встал из-за стола.

 – По рюмке на дорожку, – предложил Кир и, не дожидаясь моего ответа, налил нам водки.

 Мы выпили и отправились в прихожую, где, помимо тёти Маши, нас стали провожать ещё и неугомонные собачки с вальяжной кошкой.

 – Турмалин, будь осторожен! – взволнованно сказала мне хозяйка на прощание.

 Я вдруг испытал странное щекочущее дежавю, обнял тётю, пообещал ей, что буду крайне внимателен и, обувшись, отправился вслед за Киром.