2

Оказавшись на лестничной площадке, я сразу услышал доносящуюся откуда-то снизу мелодию па-де-де из балета «Щелкунчик» Чайковского. Не было никаких сомнений, что во всём многоквартирном доме такой неистовой любовью к классическому искусству отличалась лишь одна женщина. И направлялись мы с Киром именно к ней.

 Алла Орловская – звезда балета, прима и заслуженная артистка, пару лет назад вышедшая на пенсию, а попавшая вместо неё в затяжной экзистенциальный кризис, жила одна в огромной квартире двумя этажами ниже меня. Хотя и она, и я старались избегать любого взаимодействия с соседями, интуитивно мы всё же распознали друг в друге родственные души, поэтому нередко обменивались новостями при встрече. В прежние времена монологи балерины всегда состояли из эмоциональных описаний закулисных интриг и жалоб на коллег, олицетворявших собой, несомненно, сразу все худшие пороки человечества. Но после увольнения Алла потускнела, её рассказы наполнило чувство глобальной растерянности: даже попытка переквалифицироваться в хореографа её не воодушевила и ничем особенно удачным не закончилась.

 Мы с Киром стремглав спустились до нужного этажа, подбежали к большой белой двери с золотой резной ручкой и, не сговариваясь, одновременно протянули пальцы к кнопке звонка. От неожиданности хихикнув, столь же синхронно вместе на неё нажали. Музыка внутри квартиры звучала так громко, что у меня возникло опасение, что хозяйка нас просто не услышит. Но на удивление скоро дверь отворилась. Я успел заметить лишь кончик носа балерины – едва показавшись нам во всей своей усталой красоте, она тут же испуганно отпрянула и заперлась на три оборота. Затем выждала несколько секунд, ещё раз повозилась ключом и распахнула дверь, удивлённо выдав:

 – Ого, значит, мне не померещилось!..

 – Коляда-коляда, отворяй ворота! – радостно завопил Кир и, не слишком церемонно сдвинув балерину с прохода, ворвался в квартиру.

 – Мы ненадолго... – начал было деликатничать я, заходя следом, но Кир тут же меня перебил.

 – Мы как бы колядуем, с нас шампэйн – угощения какие-нибудь есть, мать?

 Алла ошарашенно оглянулась, словно проверяя, к кому была обращена последняя фраза, и, не обнаружив вокруг больше ни души, всем своим видом выразила крайнее возмущение:

 – Какая я вам мать?!

 – Ну, если накормите, то, словно родная! – добродушно сказал Кир и стал стягивать ботинки.

 Алла недовольно хмыкнула и ушла в соседнюю комнату. Я принялся расстёгивать куртку, попутно разглядывая прихожую – она была обставлена в высшей степени художественно, хотя и с некоторым перебором: углы подпирали гипсовые колонны, изящно стремящиеся ввысь и плавно переходящие в обрамляющую потолок лепнину; на большом кремового цвета комоде перед зеркалом были хаотично расставлены фарфоровые фигурки ангелов; венчала же композицию огромная театральная афиша с изображением хозяйки, прилепленная на стену с помощью наклеек в форме музыкальных нот.

 Кира такой нестандартный дизайн, похоже, ничуть не впечатлил: он, будто даже не обратив на него внимания, поспешил вслед за Аллой – видимо, в надежде получить обрядное угощение.

 Когда я наконец выпутался из громоздкой верхней одежды и вошёл в комнату, передо мной предстала совершенно идиллическая картина: Кир уже расслабленно сидел на полу рядом с не до конца наряженной новогодней ёлкой и вертел в руках начатую бутылку шампанского, а Алла тем временем порхала вдоль огромного бежевого серванта, по очереди распахивая его створки в поисках подходящих бокалов.

 Интерьер гостиной был гораздо более сдержанным, за исключением двух упорно бросающихся в глаза элементов – манекена, облачённого в балетную пачку, и той самой недоукрашенной новогодней ёлки.

 – О, уже начали готовиться к празднику? – спросил я у Аллы, присаживаясь под дерево рядом с Киром.

 – Да, решила немного украсить действительность... – задумчиво ответила хозяйка и тут же издала радостный возглас, по которому я понял, что бокалы она нашла.

 Не без труда выудив их из глубины серванта, Алла осторожно донесла хрупкую ношу до стоящего рядом с ёлкой журнального столика и вопросительно взглянула на Кира. Тот не заставил себя долго ждать: словно гимнаст, мгновенно поднявшись на ноги, он перехватил у балерины бокалы и на весу наполнил первый из них. На второй, ожидаемо, шампанского не хватило – но Кир не растерялся и тут же гипноитическим жестом, которым фокусник вытаскивает из шляпы кролика, достал со дна рюкзака ещё одну бутылку, резким весёлым чпоком её откупорил и направил шипящий фонтан в другие два бокала.

 По застывшей на лице у Аллы изумлённой улыбке стало понятно, что такие манеры её впечатлили – всё же она, как никто, умела подмечать красоту в повседневном.

 – Ну что, дёрнем! – рыкнул Кир, обрушив уровень изящества происходящего до своего привычного.

 Я усмехнулся, мы звонко чокнулись и выпили.

 – Да-а-а, – протянула Алла, смакуя вино, – всё-таки и в моём нынешнем положении есть свои плюсы: захотела выпить шампанского – выпила, и никаких тебе угрызений совести... А когда я танцевала, соблюдала такую строгую диету, что алкоголь могла себе позволить не больше пары раз в год!

 – Кошмар, и зачем так жить?! – искренне ужаснулся Кир.

 – Я считала, что живу, чтобы приносить людям радость...

 Голос её прозвучал неожиданно серьёзно, она резко помрачнела и ринулась к подоконнику, на котором стояло небольшое настольное зеркальце, схватила его и стала пристально разглядывать в отражении своё лицо.

 – Я же не очень постарела? – спросила она нас настолько встревоженно, что мне стало не по себе.

 – Нет, что вы! – постарался я сказать как можно более уверенно.

 – Конечно, нет! А сколько вам лет? – зачем-то ляпнул Кир.

 Алла колко посмотрела по очереди на нас обоих, и её щёки вспыхнули смущённым румянцем. Затем, будто собравшись с духом, она подняла голову и отважно произнесла:

 – Сорок два.

 – Во-о-от, а выглядите максимум на сорок!

 Комплимент Алла не оценила, и Кир поспешил добавить:

 – Да это же прекрасный возраст – как у хорошего коньяка!

 Из опасения, что, продолжая в таком духе, мой друг может довести хозяйку до истерики, я предложил ему сходить на кухню поискать чего-нибудь на закуску. Тот с радостью согласился.

 Когда мы остались с Аллой вдвоём, я заметил, что она и впрямь еле сдерживает слёзы. Уловив мой обеспокоенный взгляд, она смутилась и сделала вид, будто ей что-то попало в глаза.

 – Скучаете по театру? – спросил я, наблюдая за тем, как она трёт пальцами ресницы, размазывая тушь по щекам.

 – Да, скучаю... – Алла на секунду задумалась. – Но только по первым нескольким годам. Мне часто снится, как я в двадцать лет танцую партию Одетты...

 Она указала рукой на облачённый в балетную пачку манекен, наконец оставив глаза в покое.

 – Сперва я думала, что тоскую именно по тому периоду, потому что это были юность, романтика, грандиозные планы... Но нет. Просто тогда я понимала, зачем живу.

 Помрачнев окончательно, Алла плавно опустилась на стоящий у окна диван, покрытый мягким коричневым пледом. Я осторожно присел рядом.

 – Мне нравилось создавать красоту. Мне нравилось доставлять зрителям удовольствие. Мне нравилось быть в центре внимания, вызывать восхищение... Но потом как будто что-то отравило мою кровь. Я вдруг стала замечать то, чего раньше не видела. И не хотела бы видеть...

 Алла тонкими суетливыми пальцами нащупала где-то поблизости пачку сигарет и зажигалку, неловко повертела их и наконец закурила.

 – Я стала часто размышлять о тех, кто сидит в зрительном зале. Что это за люди? О чём они думают? Для чего пришли?.. Среди них, например, всегда было много чиновников с парами, считавших, что посещать театры им положено по статусу. Таких никогда не составляло труда вычислить – по абсолютно бессмысленным взглядам. Во время самих спектаклей я почти не видела лиц зрителей, но, когда мы выходили на поклон, меня просто сбивали с ног эти зияющие чёрные дыры, занимавшие чуть ли не половину кресел.

 – Ну а остальные? – с надеждой спросил я.

 – Были сумасшедшие фанаты, которые караулили меня на выходе из театра и даже у дома. Были группы школьников, которых притаскивали насильно. Были, конечно, и ценители, но со временем я почему-то перестала чувствовать связь даже с ними. Я постоянно думала: а ради чего всё это? Зачем я пожертвовала своими детством и юностью, угробила здоровье... Ради чего? Ради кого? Ради них?!..

 На эмоциях Алла не заметила, как потушила сигарету о бортик дивана. Ойкнула, почувствовав запах гари, и быстро прихлопнула подушкой начавший расползаться по обивке огонь.

 – Так что долгие годы я продолжала танцевать как будто по инерции, ведь больше я ничего не умею... А теперь у меня не осталось и этого...

 Повисло неловкое молчание. Я всегда корил себя за то, что в минуты, когда моим собеседникам, очевидно, были нужны слова поддержки, я, даже искренне сочувствуя, не мог найтись, что ответить. Все приходящие на ум фразы казались невыносимой пустой банальностью, поэтому я всегда выбирал просто молчать.

 Мучительную тишину в этот раз прервала сама Алла, внезапно схватив с журнального столика ярко-красный браслет.

 – Как вам, нравится? Мне его подарил один мой преданный поклонник, – сказала она и вдруг расплылась в блаженной улыбке, полностью противоречащей всему предшествующему драматичному монологу.

 – Да, очень красивый!

 – Это настоящий рубин. Ха, а вы же с ним в некотором смысле родственники!

 Алла намекала на моё имя – Турмалин. Мои родители были неформалами, выступали в эпатажной рок-группе и играли в экспериментальном театре, поэтому назвать ребёнка в честь драгоценного камня для них было в порядке вещей. Умерев ещё до того, как я успел пойти в школу, молодыми и беспечными, они оставили меня учиться защищать себя в мире, где такое имя приносило лишь неудобства. Здесь гораздо выгоднее было бы называться в честь какого-нибудь серого булыжника, если бы у них, конечно, вообще были имена.

 – Всё же такие вещицы, словно овации: греют душу, хоть в них и нет никакого смысла, – уже гораздо более жизнеутверждающе отметила Алла.

 Вдалеке послышалось странное сочетание позвякиваний и постукиваний. Постепенно оно становилось всё громче, и наконец дверь распахнулась, и в комнату вошёл Кир, везущий перед собой стеклянный стол на колёсиках. На изящной белой скатерти в хаотичном порядке были расставлены изысканные фарфоровые тарелки. В большинстве из них красовались свежие фрукты и овощи, а самое большое блюдо в центре занимала целая гора варёных креветок.

 – Это всё, что я смог выудить из вашего холодильника, но, по сравнению с некоторыми, – Кир укоризненно посмотрел на меня, – даже это уже целая Масленица!

 Он нетерпеливо накинулся одной рукой на креветки, другой попутно став вновь разливать по бокалам шампанское.

 – Ой, ребята, подождите! Я же забыла выпить лекарство! – вскрикнула Алла и вытащила из стоящей неподалёку тумбочки белую коробочку без этикетки.

 – А от чего оно? – поинтересовался я.

 – От лишних мыслей, – загадочно ответила балерина и положила себе в рот две таблетки, залпом запив их шампанским.

 – Ой, мне тоже такое нужно!.. – горько заметил я и жестом попросил Аллу поделиться.

 – А у меня лишних мыслей не бывает – наоборот, все очень нужные и важные, но не попробовать новые колёса я не могу! – заявил Кир и тоже протянул ладонь.

 Алла отсыпала нам по таблетке, и мы повторили за ней ритуал. Вкусы пилюль и шампанского во рту родили странное сочетание, и мне на миг показалось, будто на языке и в горле что-то вспыхнуло. Кир, похоже, испытал то же самое, но, не дожидаясь, пока рецепторы придут в себя, закинул в рот сразу несколько креветок и с набитым ртом заулыбался.

 Мне почему-то не хотелось есть. Я подцепил с одной из тарелок пучок укропа и принялся, словно тупое травоядное животное, его медленно жевать. Мой взгляд приковал к себе незашторенный участок окна: на улице вовсю кружила метель – кажется, эту картину я наблюдал на протяжении всей своей жизни.

 – А помните, как в каком-то году обещали, что двадцать первого декабря случится Конец света? – внезапно спросил я.

 – Да-а-а... – задумчиво ответила Алла. – Теперь уже кажется: а, может быть, лучше бы он тогда всё-таки произошёл?

 – Я сидел в тот день на парах и ждал его...

 – Начина-а-ается! – вспылил Кир. – Устроили тут отряд самоубийц! А я вот не ждал Конец света! И вообще я смерть не жду! И эвтаназию не хочу – я хочу, чтобы мне слюни подтирали!

 Я заулыбался. Мне нравилось, когда Кир так взрывался: в эти моменты из него выскакивало что-то кроваво-настоящее. Обычно он старался позиционировать себя в компаниях самым ментально здоровым, витально настроенным и приспособленным к жизни, но такие внезапные «вспышки» толстой трещиной вскрывали эту непрочную маску, показывая, что у него в душе, возможно, даже больше надрыва, чем у большинства окружающих.

 – Ладно, всё, – по-деловому сказал Кир, дожевав очередную креветку, – спасибо этому дому, пойдём к другому!

 – Уже уходите? – вежливо уточнила Алла, но выражение её лица выдавало, что она поймала задумчивое настроение и хотела уединиться, поэтому была совсем не против нас проводить.

 – Да. Малина, давай на посошок и пойдём, нам ещё много кого сегодня нужно обойти! – Кир не сдержался и хлебнул прямо из бутылки, после чего протянул её мне.

 Я смущённо посмотрел на Аллу и, преодолев стеснение, допил оставшееся шампанское из горла. Балерина аристократично сделала вид, будто совсем не обратила на это внимания.

 Когда мы вновь оказались в прихожей, я постарался незаметно для Кира спрятать заячью маску в карман своей куртки, но он увидел это и заставил меня её надеть.

 – Не нарушайте ритуал, гражданин! Это традиционные ценности!

 Я попробовал издать какой-то звук, выражающий несогласие, но Кир тут же пресёк эту жалкую попытку, заявив с нарочито одухотворённой интонацией ведущего тренинга личностного роста:

 – Откройтесь новому! Вы всё ещё живёте по принципу «семь раз отмерь – и ни разу не сделай», а надо уже быть порешительнее! Праздник – значит праздник!.. Кстати, где мой посох?

 Алла торжественно подала Киру его палку с крутящейся фанерной звездой. Он благодарно кивнул, быстро зашнуровал ботинки и, не прощаясь, выскочил в подъезд.

 – Удачи вам! Будьте осторожны... – напутственно сказала Алла и как-то нервно поёжилась.

 Мне стало неуютно от её тона, но я решил не заострять на нём внимания. Заново укутавшись в куртку, я попрощался, вышел из квартиры и бросился вниз по лестнице догонять Кира.