глава 5.

Ян стоял перед кабинетом литературы и не мог заставить себя войти. Просто стоял как экспонат в музее неоправданных ожиданий - неподвижный и величественный в своей нерешительности, - и тупо пялился на дверную фурнитуру, будто это была не она, а как минимум портал в другое измерение, из которого можно было не вернуться. Сама по себе эта металлическая, потёртая, с царапинами от чьих-то ногтей и характерным тёмным пятном у основания штуковина, появившаяся здесь ещё в те времена, когда нынешние одиннадцатиклассники ходили в пятый класс, сейчас казалась Яну вратами в личный ад -который он сам для себя старательно обустроил, задекорировал, украсил гирляндами из собственных страхов и теперь должен был в него войти с гордо поднятой головой.

Всю ночь он не сомкнул глаз - ни на одну жалкую, презренную, микроскопическую секунду, - и теперь его веки налились свинцовой тяжестью, которая бывает только после бессонной ночи, проведённой в компании собственных демонов. Ян лежал в кровати, пялился в потолок и с дотошностью патологоанатома пересчитывал трещины на штукатурке (двадцать семь - он перепроверил трижды, и эта чёртова цифра не менялась, что само по себе наводило на мысли о заговоре вселенского масштаба). В голове, как заевшая пластинка, прокручивался один и тот же сценарий - с особым, извращённым мазохизмом, который свойственен исключительно людям с богатым воображением и полностью атрофированным инстинктом самосохранения. Сценарий был прост, как топор, и оттого ещё более ужасен: он заходит в класс - а там мëртвая и звенящая тишина. Такая глубокая, что в ней слышно, как у тебя седеют волосы - по одному, с тихим, едва уловимым шорохом. Все смотрят на него. Даже те, кто обычно не замечает его присутствия, кто не способен вспомнить его имя без трёх подсказок и гугл-карты. Глеб не улыбается - впервые за всю историю их дружбы, - и от этого зрелища становится по-настоящему жутко, потому что Глеб без улыбки - это как небо без звёзд.Элина отворачивается к окну, и её лицо - обычно такое домашнее, родное, - вдруг превращается в маску брезгливого презрения, которую она носит с такой естественностью, будто репетировала этот момент перед зеркалом последние лет пять. Вика смотрит с отвращением - своей фирменной гримасой, которую она обычно приберегает для Насти из параллели и для особо безвкусных нарядов случайных прохожих. Марк и Макс перешёптываются за его спиной, и их шёпот - громче любого крика. А где-то на задней парте, в углу, как и положено всякому уважающему себя злодею, сидит парень с волчьими глазами и улыбается своей мерзкой, до скрежета зубов самодовольной улыбкой. Который просто ждал подходящего момента,как кредитор ждёт просрочки по платежу.

Ян сильно закусил губу - до металлического привкуса на языке, который привёл его в чувство быстрее, чем любая, даже самая убедительная, лекция о вреде прокрастинации и пользе своевременной явки на уроки. Кровь во рту - это, конечно, не самый изысканный завтрак, но зато действует безотказно: мозг мгновенно переключается из режима «паника» в режим «ладно, давай подумаем ещё раз». Нет. Так нельзя. Нельзя стоять здесь, как часовой на посту, который примёрз к линолеуму и теперь воображает, что мир вот-вот рухнет, стоит ему сделать одно неловкое движение. Нельзя позволять собственному воображению - этой гипертрофированной, раздутой, как воздушный шар на гелии, способности придумывать кошмары на ровном месте, - устраивать тебе эксклюзивный, с иголочки сшитый ад ещё до того, как этот ад соизволит наступить в реальности. А если и наступит - что ж, по крайней мере, ты встретишь его стоя, с поднятой головой и с прокушенной губой, а не сидя в коридоре с остекленевшим взглядом и трясущимися коленями, как человек, который только что увидел своё фото в разделе «их разыскивает полиция». Надо сделать шаг. Всего один маленький, ничтожный шаг - что может быть проще? Миллиарды людей делают шаги каждый божий день, и никто из них не считает это героическим достижением. Они ходят, бегают, прыгают, танцуют, спотыкаются, падают лицом в грязь, снова встают, отряхиваются, делают вид, что так и было задумано, и идут дальше. И никто из них не умирает от этого. Ну, по крайней мере, не все. Статистика, конечно, допускает определённый процент смертности от неловких движений, но он, честно говоря, ничтожно мал - куда меньше, чем, скажем, от удара молнии или от встречи с бывшим в супермаркете. Так что - вперёд, Сивельский.

И Ян почти сделал этот шаг. Вот честное слово - почти. Ещё одно мгновение - и он бы вошёл в класс готовый встретить всё что угодно: насмешки, презрение, шёпот за спиной, да хоть самую страшную кару из всех возможных - контрольную по творчеству Достоевского. Но в последний момент его ноги, которые, видимо, обладали собственным интеллектом и собственной волей к жизни, приняли иное решение. Вместо того чтобы сделать шаг вперёд, к двери класса, они начали медленно и плавно разворачиваться с таким особым драматизмом, который обычно приберегают для финальных сцен в театре, когда главный герой наконец-то решается на побег и зрители замирают, понимая, что сейчас произойдёт нечто грандиозное.

Ян уже перенёс вес на правую ногу - осторожно, как сапёр, проверяющий землю на наличие мин, - и приготовился сделать шаг в сторону чёрного хода - которым испокон веков пользовались курильщики всех мастей, прогульщики всех рангов, философы-самоучки и прочие асоциальные элементы, не желавшие пересекаться с администрацией школы без крайней на то необходимости. Он уже представил себе всё в мельчайших, почти кинематографических подробностях: вот он выскальзывает из школы, как тень, который умеет решать проблемы путём их виртуозного игнорирования; вот он идёт по улице, и холодный октябрьский воздух - пахнущий прелой листвой, автомобильными выхлопами и чьими-то несбывшимися надеждами, - заполняет его лёгкие, вытесняя оттуда всю ту дрянь, что накопилась за бессонную ночь; вот он заходит в кофейню за углом - где бариста с пирсингом в носу, и выражением лица человека, который уже всё понял про эту жизнь и остался крайне недоволен, варит лучший кофе в радиусе трёх километров, - и покупает себе самый большой, сладки, откровенно вредный для сердечно-сосудистой системы кофе, какой только существует в природе, с двойной порцией сахара, взбитыми сливками и шоколадной крошкой, потому что если уж губить здоровье - то с размахом; вот он садится на лавочку в парке - что стоит под старым клёном с облезлой корой и никогда не бывает занята, потому что её вечно продувает ветром, - и наслаждается простым, почти первобытным фактом, что его никто не трогает.

Свобода. Покой. Забвение. Три слова, которые в этот конкретный момент - когда он стоял в пустом коридоре, балансируя на грани между трусостью и безрассудством, - казались ему прекраснее, чем вся поэзия Серебряного века, вместе взятая. Прекраснее, чем ранний Блок с его Прекрасной Дамой, чем поздняя Ахматова с её реквиемом, прекраснее, чем даже - прости господи и прости Вячеслав Станиславович - Маяковский со всей его дурацкой, громоздкой, визуально раздражающей лесенкой.

И в этот самый почти священный момент, чья-то тëплая но уверенная рука легла ему на плечо.С таким расчётом, будто её обладатель точно знал, что Ян попытается сбежать, и заранее подготовился к перехвату, как опытный вратарь готовится к пенальти.

- Сивельский, - произнёс голос Вячеслава Станиславовича прямо над его ухом, и в этом голосе было столько спокойной, почти гипнотической уверенности, сколько обычно бывает у людей, которые уже всё знают и просто ждут, когда ты сам в этом признаешься. - Если ты сейчас побежишь - я побегу за тобой. И, поверь мне на слово, я бегаю быстрее, чем ты можешь себе представить. В прошлом году я почти что получил третий разряд по лёгкой атлетике. Ну, не совсем получил. И не совсем в прошлом году. И, если быть до конца честным, не по лёгкой атлетике. Но это не важно. Важно то, что я всё равно тебя догоню. И тогда нам обоим будет очень неловко. Мне - потому что я запыхаюсь, а тебе - потому что тебя поймают.

Ян резко обернулся, шарахнувшись в сторону с такой скоростью, будто его действительно ударило электрическим разрядом - вольт так двести двадцать, не меньше, прямо в позвоночник. Перед ним стоял Вячеслав Станиславович собственной персоной. Сегодня - снова в белой рубашке и чёрных джинсах, с неизменным стаканчиком кофе в одной руке (кофе, судя по пару, был только что куплен в учительской) и журналом в другой, он смотрел на Яна с особенным выражением лица, которое говорило «даже не пытайся, у меня рентгеновское зрение, я вижу твои мысли насквозь».

- Вячеслав Станиславович, - выдохнул Ян, пытаясь одновременно унять сердцебиение и изобразить на лице нечто отдалённо напоминающее безмятежность, - вы меня до инфаркта доведёте. У меня и так нервы ни к чёрту, наследственность плохая, а тут вы подкрадываетесь, как ниндзя. Вы что, специально тренируетесь?

- Это профессиональная деформация, - ответил тот, ничуть не смутившись и даже не моргнув. - Когда ведёшь классное руководство у одиннадцатого «А», волей-неволей учишься подкрадываться незаметно. Иначе вы все разбежитесь, как тараканы при включении света. У меня уже выработался специальный навык - «тихая поступь классного руководителя». Так что, Сивельский, ты заходишь в класс или мне вызывать группу поддержки? У меня есть свисток. Просто представь себе: я стою посреди коридора и дую в свисток, как физрук на Дне здоровья. Хочешь этого?

- После вас, - Ян выдавил из себя некое подобие улыбки и сделал широкий, почти театральный жест рукой, приглашая учителя пройти первым. Жест был настолько неестественным, что даже сам Ян почувствовал его фальшивость. Но Вячеслав Станиславович, слава всем богам литературы, не стал комментировать. Лишь прищурился - явно что-то заподозрил, в его глазах мелькнула искра, которая появлялась всякий раз, когда он чуял, что ученик что-то скрывает, - и открыл дверь.

Ян шагнул следом, мысленно приготовившись к худшему. Худшее - это когда ты входишь в класс, а на тебя смотрят, как на прокажённого.
Но в классе всё было как обычно.

Вот прямо абсолютно, до желания рассмеяться в голос от облегчения. Никто не смотрел на него с осуждением, не шептались за его спиной, прикрывая рот ладонью, не показывали пальцем. Одноклассники занимались своими делами - которыми они занимались каждое утро перед первым уроком, - и это было настолько нормально, настолько до боли привычно, что Ян на секунду почувствовал себя полным законченным идиотом. С диагнозом «острая паранойя с элементами мании преследования». Он напридумывал себе невесть что, не спал всю ночь, извёл себя до полусмерти, накрутил себя до состояния натянутой струны - и всё из-за чего? Из-за собственной мнительности. Браво, Сивельский. Аплодисменты.

Глеб спал. В прямом смысле слова - положил голову на сложенные руки и откровенно дрых, даже не пытаясь скрыть этот факт от окружающих. Его ядовито-зелёные волосы рассыпались по парте, как водоросли, выброшенные на берег после шторма, и со стороны казалось, что он не спит, а пребывает в глубокой медитативной коме. Рот был приоткрыт, на парте уже образовалась небольшая лужица - и Ян не был уверен, слюна это или результат особенно бурного сна, - но общая картина была настолько умиротворённой, что ему почти захотелось это сфотографировать. Почти. Но фотоаппарата под рукой не было, а телефон в рюкзаке.

Вика сидела рядом с Глебом и методично, с какой-то даже садистской тщательностью точила ногти - а её пилочка издавала противный, скрежещущий душу звук, от которого у нормальных людей сводит зубы, а у особо чувствительных начинается мигрень и желание убивать. Вике, судя по её безмятежному лицу, этот звук доставлял искреннее удовольствие. Возможно, она представляла, что точит не ногти, а что-то другое. Например, нервную систему своих врагов.

Элина, сидевшая через парту от Вики, повторяла тему в наушниках - её губы беззвучно шевелились, проговаривая какие-то термины, а глаза были устремлены в учебник с такой сосредоточенностью, будто от этого зависела не только её оценка, но и судьба человечества, а возможно, и всей Солнечной системы в придачу.

Марк стоял у доски и выводил дату - старательно, высунув язык от усердия, - правда у него получалось кривовато, с явным наклоном вправо и какой-то неестественной вибрацией в цифрах, но он явно гордился собой, потому что, закончив, отступил на шаг и полюбовался делом своих рук, как художник любуется только что завершённым шедевром.

Макс, разумеется, играл в телефоне - куда же без этого, - а по его лицу блуждала блаженная улыбка, которая бывает только у людей, полностью погружённых в виртуальную реальность и напрочь выпавших из реальности объективной. Судя по движениям его пальцев, он проходил какой-то особенно сложный уровень.

Ян подошёл к своей парте и сел на своё место, рядом с Элиной. Та, почувствовав его присутствие, вытащила один наушник и повернулась к нему. Её сканирующий быстрый взгляд - пробежался по его лицу, считывая информацию быстрее, чем любой детектор лжи.

- Ты сегодня бледный, будто из тебя всю кровь выкачали в пункте сдачи донорской плазмы, - бросила Элина вполголоса, и в её тоне сквозила эта фирменная смесь беспокойства и едкого укора, которую она приберегала исключительно для него. - Опять не спал? Глаза красные, как у кролика после трёх суток в лаборатории. А мешки под глазами... Да с такими можно на вокзал устраиваться - они же размером с пару дорожных чемоданов, не меньше. Ты вообще в порядке?

-Согласна -подала голос Вика - Выглядишь так, будто тебя всю ночь гоняли по кругу: сначала бессонница, потом учебник по квантовой физике, а под утро ещё и марафон устроили.

- Книжка была очень интересная, - выпалил Ян с такой непринуждённой лёгкостью, что сам себе удивился. - Не мог оторваться. Ну, знаешь, как это бывает: читаешь, читаешь, потом случайно в окно глянешь - а там уже солнце встаёт. И ты такой: «Ладно, ещё одну главу - и спать». А потом думаешь: «Ну, может, ещё полглавки...» затем «Ещё абзац, точно последний!» И вот ты уже встречаешь рассвет с книжкой в руках, сам не понимая, как так вышло.

- Ага, «книжка», - Элина сощурилась так, что, казалось, могла бы лазером прожигать дыры в стенах. Её способность отличать правду от лжи была настолько отточенной, что любой судья на её фоне выглядел бы любителем. - Ладно, можешь пока прятаться за этой гениальной отмазкой. Расскажешь потом, когда созреешь... или когда я тебя к стенке прижму и вытрясу всю правду. Что наступит раньше - вот в чём вопрос. А то у меня, знаешь ли, терпение не бесконечное, хоть и тянется порой, как жвачка.

Вячеслав Станиславович прошествовал к своему столу с таким видом, будто не в школьный класс вошёл, а взошёл на капитанский мостик крейсера, готового к бою с самой наглой ленью и самым упорным нежеланием учиться. Поставил кофе - даже не просто поставил, а расставил все акценты: чашка ровно по центру, ручка строго на север, будто от этого зависела стабильность мирового порядка. Положил журнал, поправил воротник рубашки с той тщательностью, с какой полководец перед сражением проверяет, не съехала ли эполета. Вика, едва слышно вздохнула - и в этом вздохе было столько благоговения, что хватило бы на целый том девичьих дневников с розовыми сердечками.

А потом он шмякнул журналом по столешнице. Не просто шлёпнул, а устроил натуральный перформанс: звук разнёсся по классу, как выстрел из стартового пистолета на чемпионате по «кто быстрее притворится, что учится» адресованная всем, кто ещё питал иллюзии насчёт того, что можно проскочить урок незамеченным.

- Всем доброе утро! - рявкнул Вячеслав Станиславович с такой преувеличенно бодрой интонацией, что от неё даже жалюзи слегка подёрнулись в нервном тике. В этом «доброе утро» слышалось: и «я ненавижу утро», - Все по местам! Урок начинается! Ермаков, это в первую очередь касается тебя! Если ты сейчас же не проснёшься, я начну читать тебе вслух Маяковского. И не остановлюсь, пока ты не начнёшь рыдать - то ли от восторга, то ли от отчаяния, мне без разницы. У меня, как ты знаешь, голос такой, что им можно не только стихи декламировать, но и лёд колоть. А жалости у меня ровно ноль.

Вика не стала тратить время на сантименты и без лишних церемоний, она толкнула Глеба локтем в бок. Так, будто проверяла не столько, жив ли он, сколько выдержит ли его организм ударную дозу реальности.

Эффект был мгновенным и разрушительным для тишины класса. Глеб подпрыгнул так резко, будто под стулом у него сработала катапульта, предусмотренная на случай апокалипсиса. Он взвыл на весь кабинет голосом человека, который очнулся посреди зомби‑апокалипсиса и ещё не понял, на чьей он стороне.

- КОГО УБИЛИ?! ПОЧЕМУ МЕНЯ НЕ ПОЗВАЛИ?!

Класс взорвался хохотом. Даже те, кто обычно сидел с лицами, будто они лично отвечают за репутацию всей школы и не имеют права на улыбку, расплылись в ухмылках. Элина уткнулась носом в учебник, пытаясь спрятать смех, но плечи предательски тряслись, выдавая её с головой. Марк, всё ещё топтавшийся у доски, выронил мелок - тот жалобно стукнулся об пол и покатился, оставляя за собой тонкую белую линию, словно улику в детективном сериале: «Здесь был хаос. И он был прекрасен». Макс на секунду оторвался от телефона, фыркнул, будто ему в нос попала пылинка, и снова уткнулся в экран - но теперь на губах у него играла такая ухмылка, будто он только что прочитал самую смешную шутку в мире.

- Никого не убили , Ермаков, - спокойно отозвался Вячеслав Станиславович, сохраняя на лице каменную невозмутимость. Только уголки губ слегка подрагивали, выдавая, что ему самому дико смешно. - Но если ты продолжишь спать на моих уроках, я не ручаюсь за твоё психическое здоровье. У меня есть полное собрание сочинений Достоевского. В твёрдом переплёте. Им можно не только наслаждаться, но и использовать как аргумент в споре.

- Понял, - пробурчал Глеб, шумно выдохнул и потёр бок, куда прилетела Викина «помощь». Потом плюхнулся обратно на стул с видом человека, чудом избежавшего смертной казни, но всё ещё не верящего в своё счастье.
Он тут же перегнулся через проход к парте Яна и Элины - так резко и опасно, что казалось, ещё секунда, и он рухнет, увлекая за собой полкласса. Равновесие он держал исключительно на силе воли, удаче и, возможно, какой‑то древней магии, о которой не пишут в учебниках.

- Вы не представляете, что мне сейчас приснилось, - зашептал он, сверкая глазами, как конспиратор, собирающийся раскрыть государственную тайну. - Это был не сон, а полноценный блокбастер. Психологический триллер с элементами кошмара, щепоткой экзистенциального ужаса и саундтреком из тревожных скрипок. Мне снилось, что я сдаю ЕГЭ по литературе, а Вячеслав Станиславович сидит в экзаменационной комиссии и смотрит на меня так, будто я лично виноват в том, что Пушкин рано умер, а Тютчев вообще непонятно зачем писал эти стихи. И он спрашивает про какого‑то поэта, которого я вообще не знаю.Как будто его специально выдумали, чтобы мучить таких, как я. Я сижу, потею, пытаюсь вспомнить хоть что‑то, а в голове - тишина. Как в библиотеке во время проверки. И я такой: «Простите, а можете повторить вопрос?» А он такой: «Можно. Но тогда я спрошу про двух поэтов. И про их влияние на русскую литературу с 11 по 21 век. А потом благодаря этой мадам которая толкнула меня в бок проснулся в холодном поту, с ощущением, что экзамен завтра, а я даже «Евгения Онегина» не открывал.

- Ермаков ! - голос Вячеслава Станиславовича щёлкнул, как хлыст. Резко, хлёстко, но уже привычно - будто все в классе знали эту интонацию наизусть и могли бы воспроизвести её на конкурсе двойников. - Первое замечание за болтовню. Повернись вперёд и сделай вид, что ты слушаешь. Хотя бы ради моего спокойствия и будущего российской филологии, которое сейчас висит на волоске из‑за твоей неуёмной разговорчивости.

Глеб картинно вздохнул, закатил глаза с таким драматизмом, что любой актёр драматического театра расплакался бы от зависти и тут же ушёл бы в отставку. Вид у него был такой, будто его только что приговорили к пожизненному чтению классики без права на экранизации. Он развернулся к доске - ровно на тридцать секунд. Ян мог бы поспорить на все свои карманные деньги, что дольше Глеб не продержится. И интуиция его не подвела.

Спустя ровно полминуты Глеб снова развернулся к ним, глаза горят, рот уже открыт для новой порции откровений, будто у него внутри стоял таймер: «Выждать тридцать секунд - и снова в бой».

- Кстати, о поэтах. Вы знали, что...

- Ермаков ! - Вячеслав Станиславович даже не обернулся. Казалось, у него где‑то в затылке встроен радар на нарушения дисциплины - с высокой чувствительностью и функцией мгновенного реагирования. - Второе замечание. Ещё одно слово - и ты останешься после уроков мыть доску. И не просто мыть, а с глубокими , литературными комментариями. Типа: «Этот развод напоминает мне раннего Маяковского своей экспрессией, а вот этот, более плавный, - позднего Блока, когда он уже устал от символизма и хотел просто тишины». Я хочу, чтобы это было не просто уборка, а акт искусства. И самопознания.

- Всë, молчу! - Глеб снова развернулся вперёд с видом оскорблённой невинности и сложил руки на парте как примерный ученик воскресной школы. Только в глазах всё ещё плясали бесовские искорки.

Урок покатился своим чередом - размеренно с живой, неповторимой атмосферой, которая бывала только на литературе и только у Вячеслава Станиславовича. Он рассказывал о поэзии Серебряного века с таким воодушевлением, будто сам был современником Блока и Ахматовой, будто лично пил с ними чай на знаменитых литературных вечерах в Петербурге и спорил о символизме до хрипоты и до драки. Ян даже увлёкся - настолько, что на какое-то время забыл о своих проблемах. Ну, почти забыл. Где-то на задворках сознания, в самом тёмном и пыльном углу, всё ещё пульсировала мысль о чёрной флешке и голубых глазах, но она стала тише, глуше, терпимее. Как зубная боль после таблетки анальгина - не прошла совсем, но хотя бы не мешает жить.

После урока, когда прозвенел звонок и класс начал шумно собираться, Ян подошёл к Глебу, который как раз пытался привести в порядок свои зелёные волосы. После сна на парте они торчали во все стороны, делая его похожим на одуванчик-мутанта, пережившего ядерную войну.

- Слушай, Глеб, - начал Ян, стараясь, чтобы голос звучал более небрежно,будто он спрашивает о домашнем задании или о том, что сегодня на обед в столовой. - А как зовут того парня, которого мы вчера видели? Ну, в классе. Когда я за фотоаппаратом бегал. Ты ещё с ним за руку здоровался. Который смотрит на тебя так будто видит там все твои грехи.

- А, ты про Кая? - Глеб зевнул, потягиваясь и хрустя шеей так, что звук разнёсся на полкласса. - Авдеев он . Из параллельного «Б». А что? Ты хочешь с ним познакомиться поближе? Он, кстати, парень непростой. С своеобразным чувством юмора. Но в целом - нормальный.

- Кай? - Ян нахмурился. Имя показалось ему смутно знакомым, но он никак не мог связать его с лицом. В голове что-то щёлкало, какие-то шестерёнки крутились, но пазл упорно не складывался. - Кай... Погоди. Староста что ли параллельного класса?

- Ну да, - Глеб кивнул, закидывая рюкзак на плечо. - Его в начале года выбрали. Единогласно, между прочим. У него оценки - закачаешься. Почти как у тебя, только он ещё и в общественной жизни активен, и в спорте. Отличник, активист, гордость школы, любимец учителей, надежда нации, светоч знаний. В окружении своих дружков - просто ангел во плоти. Вежливый, обходительный, всегда готов помочь, подать, принести, объяснить. Аж противно от такой идеальности.

Ян медленно кивнул, переваривая информацию. Значит, Кай. Староста. Отличник. Любимец учителей. парень, про которого ходили полярные, противоположные, взаимоисключающие слухи. Одни - от учителей и администрации - говорили о нём как о примере для подражания: «Посмотрите на Суворова , вот с кого нужно брать пример, вот истинное будущее нашей страны, который покажет вам, как нужно учиться, жить и дышать». Другие - от тех, кто его ненавидел и завидовал ему смертельной, чёрной, всепоглощающей завистью, - называли его «высокопоставленный сукин сын» и рассказывали совсем иные истории. О его отце, который мутил какой-то тёмный бизнес за границей с американцами и имел связи в самых неожиданных, порой пугающих местах , о деньгах, которые текли рекой и не заканчивались никогда, о власти, которую нельзя было измерить никакими оценками в дневнике.
Ян часто вспоминал этот взгляд . Голубые глаза с янтарными вкраплениями. Холодные, как арктический лёд. Голодные, как у волка, который нашёл добычу и теперь просто ждал подходящего момента. .

- А что за слухи о нём ходят? - спросил Ян, стараясь, чтобы голос звучал ровно и нейтрально, как у журналиста на пресс-конференции, а не как у человека, у которого земля уходит из-под ног.

- Да всякое, - Глеб пожал плечами с выражением лица, которое бывает у людей, не особо интересующихся сплетнями и интригами. - Говорят, у него отец - большая шишка. Международного масштаба. Бизнес за границей, какие-то контракты с американцами, деньги, связи, всё такое. Отсюда и прозвище - «высокопоставленный сукин сын». Те, кто его не любят, так и называют. В лицо - никто не рискует, потому что себе дороже. Но лично я с ним нормально общаюсь. Он парень с характером, с принципами, но вроде не мудак. По крайней мере, мне он ничего плохого не делал.

- Ясно, - сказал Ян, хотя ему было совершенно ничего не ясно. Напротив - всё запутывалось всё больше и больше, как клубок ниток, с которым поиграл кот.

На перемене они всей компанией собрались вокруг своей парты. Это был их ежедневный, священный, нерушимый ритуал - как утренняя молитва. Вика, вооружившись целым арсеналом милых розовых заколок с блёстками, стразами и маленькими пластмассовыми сердечками, которые она, видимо, носила с собой на случай ядерной войны или внезапного нападения модной полиции, методично втыкала их в зелёные волосы Глеба одну за другой. Тот сидел смирно, как паинька, и даже не сопротивлялся - то ли потому, что привык к подобным экзекуциям за годы дружбы, то ли потому, что в глубине души ему это откровенно нравилось, хотя он никогда бы в этом не признался. Элина, достав телефон, фотографировала этот процесс со всех возможных ракурсов - сверху, сбоку, снизу, под углом сорок пять градусов, - приговаривая с интонацией документалиста, снимающего редкий и вымирающий вид животных: « Это для того, чтобы показывать твоим детям и говорить: "Смотрите, каким ваш папа был милым в старших классах"».

- Ты сейчас похож на единорога, - заметила Вика, втыкая очередную заколку с особо крупным розовым сердцем. - На очень злого единорога с жестокого похмелья, который вчера перепил радуги и теперь ненавидит весь мир, а особенно - розовый цвет.

- Я похож на произведение искусства, - возразил Глеб, не открывая глаз и сохраняя на лице выражение абсолютной, непоколебимой, почти буддийской безмятежности. - Такого, которое выставляют в лучших галереях современного искусства и продают за миллионы долларов каким-нибудь арабским шейхам с безграничным бюджетом и сомнительным вкусом.

- Ага, - хмыкнул Марк, который сидел на соседней парте и с интересом, граничащим с научным любопытством, наблюдал за происходящим, - в галерею «Свалка» за углом. Там как раз такое берут. Я недавно проходил мимо - они выставляли ржавую арматуру и называли её «Метафорой человеческого бытия в эпоху посткапитализма». Ты со своими заколками туда идеально впишешься. Будешь гвоздём экспозиции.

- Завидуй молча, - парировал Глеб с той же непоколебимой невозмутимостью. - Твоя чёрная зависть - лучшее подтверждение моего величия и моей творческой состоятельности.

Ребята болтали о разном - о том, кто что будет делать на выходных (Глеб планировал спать, Вика - ходить по магазинам и терроризировать продавцов, близнецы - играть в новую видеоигру и никого не пускать в комнату, а Элина - готовиться к олимпиаде и проклинать всё живое), о новом фильме, который только что вышел в прокат и про который все говорили, о том, что Вика нашла в интернете идеальное платье на выпускной и теперь требует, чтобы все пошли с ней его мерить в ближайшие выходные, угрожая страшными карами в случае отказа, - но Ян почти не слушал. Он слышал обрывки фраз, смех, шутки, но его мысли были далеко. Вернее, не далеко - они были в параллельном классе, в месте с чëрной флешкой. Что делать? Как заставить Кая молчать? Как убедить его не показывать никому эти фото? Что ему вообще нужно? Деньги? Услуга?

И тут он услышал ленивый, обволакивающими нотками голос. Который невозможно было спутать ни с чьим другим. Он звучал как раскат далёкого грома - красивый, завораживающий, гипнотический и одновременно пугающий до мурашек. Кай стоял в коридоре вместе со своими друзьями - тремя парнями из параллельного класса, которые выглядели как стандартный, идеально подобранный набор персонажей из молодёжного сериала трудные подростки с золотыми сердцами, -судя по обрывкам фраз, долетавшим до Яна, обсуждали они какую-то видеоигру. Вернее, не просто обсуждали - спорили с таким жаром и , с таким количеством нецензурной лексики на квадратный сантиметр разговора, что любой случайный прохожий, услышав их, решил бы, что сейчас начнётся как минимум драка, а как максимум - третья мировая.

- Я тебе говорю, этот новый патч - полная хуйня! - орал первый, высокий, с короткой стрижкой, размахивая руками так, будто дирижировал оркестром из-за одних идиотов, которые к тому же забыли ноты. - Они понерфили моего перса до такого состояния, что он теперь даже мобов первого уровня завалить не может! У меня был топовый билд, понимаешь? Топовый! А теперь я - просто кусок мяса с мечом!

- Заткнись ты, это не нерф, это баланс! - отвечал ему второй, пониже, с вечно взлохмаченными волосами и лисьим прищуром. - Твой перс был имбовый до отвращения, ты просто привык жать две кнопки и выигрывать. А теперь включи мозги хоть раз в жизни. Попробуй - тебе понравится. Может, даже удовольствие получишь.

- Да пошёл ты со своим балансом! Я вчера в рейде слился три раза подряд блядь! Из-за этого дебильного патча! Я чуть клавиатуру не сломал об колено!

- Может, это не патч виноват, а твои кривые руки? - лениво вставил Кай, и в его голосе прозвучало ровно столько яда, сколько нужно, чтобы поддеть, но не перессорить всех окончательно. - Руки, которые растут явно не из плеч, а откуда-то из поясницы?

- Ой, кто бы говорил про кривые руки! - тут же встрял третий, самый молчаливый до этого, но теперь оживившийся, как человек, который долго ждал момента и наконец его дождался. - Кай, ты сам в позапрошлом сезоне в бронзе сидел, пока мы тебя не вытащили! Мы за тобой, как за ребёнком, бегали и сопли подтирали!

- Я сидел в бронзе, потому что мне было насрать на ваш рейтинг, - ответил Кай с непробиваемой невозмутимостью, которая была его фирменным стилем. - и играл я для удовольствия, а не для того, чтобы потом трястись над циферками в профиле и плакать из-за каждого проигранного матча, как некоторые.

- Да пошёл ты! - хором ответили трое, и компания взорвалась хриплым, грубоватым смехом, который бывает только у людей, давно и прочно дружащих друг с другом.

- Короче, решено, - подвёл итог высокий. - После школы идём в компьютерный клуб и зависаем там до вечера. Кто не придёт - того лично отпизжу. Кай, это тебя тоже касается. Хватит строить из себя занятого и таинственного.

- Посмотрим, - отозвался Кай.

Ян слушал этот разговор, чувствуя, как внутри всё сжимается, но не от страха - от холодной, кристально чистой решимости. Он ускорил шаг, нагнал компанию и, поравнявшись с Каем, произнёс - громко, без тени дрожи в голосе:

- Авдеев. Отойдём. На пару слов.

Друзья Кая обернулись, уставившись на Яна с выражением лиц, которое обычно приберегают для особенно наглых насекомых, внезапно заговоривших человеческим голосом.

- Э-э-э, а это кто? - протянул высокий, оглядывая Яна с ног до головы с такой тщательностью, будто приценивался к подержанному автомобилю. - Ты че, рамсы попутал? Кай, он к тебе обращается на «Авдеев». Может, ему сразу втащить, пока он не начал? Чисто в профилактических целях?

- Идите вперёд, - бросил Кай, и его тон не предполагал ни возражений, ни дальнейших расспросов. - Я догоню.

Друзья переглянулись, обменялись многозначительными взглядами, пожали плечами - мол, Кай сам разберётся, не маленький, - и пошли дальше, продолжая на ходу обсуждать патч, рейд, чьи-то кривые руки и прочие насущные проблемы. Ян проводил их взглядом, потом повернулся к Каю. Тот стоял, засунув руки в карманы кофты, и смотрел на Яна с ленивым, снисходительным интересом, как сытый кот смотрит на мышь, которая ещё не поняла, что она уже в ловушке.

- Ну? - произнёс он. - Что на этот раз, Сивельский? Пришёл умолять? Рыдать? Обещать золотые горы и вечную преданность?

- Флешка, - сказал Ян ровно, пропуская сарказм мимо ушей. - Я пришёл её забрать.

Кай коротко усмехнулся - не разжимая губ.

- Забрать? Серьёзно думаешь, что это так работает? Типо ты подходишь, говоришь «отдай», и я такой: «Ой, конечно, Янислав Сивельский, держите, извините, что вообще посмел её взять, я был не прав, простите меня, пожалуйста.» Так ты себе это представляешь?

- Увы, но нет я представляю это иначе, - ответил Ян. - представляю, что ты сейчас отдашь мне флешку, и мы разойдёмся. Без последствий.

- Без последствий? - Кай приподнял бровь. - думаешь, что я просто так отдам тебе компромат на самого себя? Ты снимал фотографии, Сивельский. Без разрешения. Ты вообще в курсе, что это незаконно? Хочешь, я тебе номер статьи назову? Или сразу адвокату своему расскажешь при личной встрече?

- Я не следил за тобой, - спокойно ответил Ян, и его голос был твёрдым, как асфальт. - Ты просто попал в кадр. Не льсти себе, Авдеев. Ты не уникальное явление, а просто человек, который случайно оказался в объективе. Таких, как ты, у меня на флешке десятки.

Кай сощурился. Его глаза - холодные, голубые, с янтарными прожилками - смотрели на Яна с новым, более острым интересом.

- А ты, я смотрю, сегодня смелый, - протянул он. - Обычно ты тише воды, ниже травы, ходишь по коридорам с видом человека, который хочет, чтобы его не заметили. А тут - «Авдеев, отойдём», «отдай флешку». Может, тебе ещё и ключи от моей квартиры дать? И банковскую карту заодно?

- Ключи оставь себе, - парировал Ян. - Мне нужна только флешка. Ты знаешь, что на ней. Я не прошу тебя удалять фотографии. Я прошу отдать их мне. По-хорошему.

-Ммм..... Вот как. По-хорошему говоришь? - Кай усмехнулся шире, и в его усмешке появилось что-то новое. - А если я не хочу по-хорошему? Что тогда? Будешь драться? Вызовешь меня на дуэль? Напишешь жалобу классному руководителю? «Уважаемый Вячеслав Станиславович, Кай Авдеев забрал мою драгоценную флешечку с фотографиями, накажите его, пожалуйста, поставьте ему двойку по поведению».

- Нет, - сказал Ян. - Я предлагаю тебе сделку.

- Сделку? - Кай склонил голову набок, и его глаза блеснули. - Это уже интереснее. И что же ты можешь мне предложить, Сивельский? Деньги? У меня их дохуя, и это не хвастовство, а констатация факта. Услугу? Она мне не нужна. Так что же ты можешь дать мне такого, чего у меня ещё нет? Что можешь предложить такого, что меня заинтересует?

- Я сделаю всё, что ты захочешь, - произнёс Ян. - Всё, что угодно. Только верни мне флешку.

Кай замолчал. Его глаза сузились ещё сильнее. Он смотрел на Яна так, как смотрят на товар, прежде чем назначить цену.

- Всё, что угодно значит - переспросил он медленно, растягивая слова, смакуя их, как дорогое вино. - А ты не боишься, что я попрошу что-нибудь... такое, от чего ты потом не отмоешься до конца жизни и будешь просыпаться в холодном поту?

- Не боюсь, - ответил Ян. - Потому что у меня нет выбора. Мы оба это знаем. Давай без лишних предисловий, Авдеев. Что ты хочешь за флешку?

Кай сделал шаг вперёд. Теперь они стояли почти вплотную. Кай был выше, шире, тяжелее, и со стороны могло показаться, что он просто раздавит Яна одним своим присутствием, но он не отступил.

- Хорошо, - произнёс Кай, и его губы растянулись в медленной, холодной, почти садистской ухмылке. - Раз ты такой смелый и такой покладистый, у меня есть для тебя предложение. Но сначала - маленький аванс. Давай посмотрим, насколько далеко ты готов зайти, Сивельский. Сделай кое-что такое, что покажет мне - ты действительно готов на всё или просто красиво говоришь.

Он наклонился к самому уху Яна - так близко, что его дыхание коснулось кожи, - и прошептал фразу, от которой у любого нормального человека кровь закипела бы в жилах, а руки сами собой сжались бы в кулаки.

Ян не дал ему договорить.

Его кулак врезался в челюсть Кая с такой силой, что звук удара эхом разнёсся по пустому двору. Голова Кая дёрнулась в сторону, но он не пошатнулся. Не схватился за лицо, как сделал бы любой нормальный человек после такого удара.

Вместо этого он медленно, очень медленно повернул голову обратно, и его глаза встретились с глазами Яна и ухмыльнулся. Кончик его языка - выпирал изнутри щеки, натягивая кожу, и в этом жесте было что-то до жути довольное и не пристойное. Он явно пробовал место удара на вкус. Его глаза - холодные, голубые, с янтарными прожилками - смотрели на Яна с новым, совершенно новым выражением. В них не было ни гнева, ни удивления. А что-то такое, от чего у Яна по спине пробежал холодок - и он не мог понять, страх это или что-то совсем иное.

- Ого, - произнёс Кай, и его голос прозвучал низко, хрипло, с рокочущими нотками, от которых у Яна всегда перехватывало дыхание. Он снова провёл языком по внутренней стороне щеки, и его ухмылка стала ещё шире. - А ты не только на словах смелый. Мне нравится.

Ян стоял, тяжело дыша, сжимая и разжимая кулак. Косточки пальцев горели огнём - удар вышел что надо, - но внутри, впервые за долгое, очень долгое время, он чувствовал себя живым. Не мальчиком для битья. А человеком, который только что дал сдачи. И это пьянящее, восхитительное чувство - ему нравилось.

- Аванс не принят, - сказал он, и его голос прозвучал спокойно, почти буднично. - Предлагай нормальную цену, Авдеев. Или следующий удар будет в нос. А сломанный нос - это уже не так приятно, уверяю тебя.

Кай не спешил отвечать. Он стоял, слегка склонив голову набок, и разглядывал Яна с таким выражением, будто перед ним внезапно оказался не скучный парень с параллели, а как минимум редкий музейный экспонат. Тишина затягивалась, становилась густой, вязкой, и Ян уже начал прикидывать, в какой момент стоит добавить второй удар, когда Кай наконец заговорил.

- Ладно, - произнёс он, и его голос прозвучал на удивление буднично. - Слушай сюда, Сивельский. Фотографии эти мне нахуй не сдались. Серьёзно. Я не буду их никуда выкладывать, не буду никому показывать и уж тем более не собираюсь использовать их как компромат. Это ниже моего уровня.

- Тогда какого хрена ты их взял? - спросил Ян, и в его голосе прорезалось искреннее недоумение. - Для эстетического удовольствия? Повесишь в рамочку над кроватью?

- Может, и повешу, - хмыкнул Кай. - Я там отлично вышел. Но ближе к делу. Флешку я тебе прямо сейчас не отдам. Она у меня с собой, кстати, - он похлопал себя по нагрудному карману, и в этом жесте было что-то откровенно издевательское. - Но и шантажировать тебя я не собираюсь. Не настолько ты мне интересен.

- Тогда какого чëрта ты их взял? - спросил Ян.

- Потому что мог, - пожал плечами Кай. - Ты оставил фотоаппарат без присмотра, как ребёнок, который бросил конфету на виду у собаки и я взял. Это не шантаж, Сивельский. Это урок. Следи за своими вещами. Мир не состоит из благородных людей, которые будут возвращать тебе потерянное. И ты сейчас это усвоишь.

Ян слушал, и в груди закипала холодная, знакомая ярость. Кай не пытался им манипулировать. Не пытался завербовать. Не искал выгоды. Он просто развлекался. Как кот, прижавший мышь лапой не для того, чтобы съесть, а чтобы посмотреть, как она дёргается.

- То есть ты взял мои фотографии просто так? - медленно произнёс Ян. - из принципа? Чтобы преподать мне урок?

- Ну, не совсем из принципа, - лениво отозвался Кай. - Скорее из любопытства. Ты всегда ходишь такой тихий, незаметный в кругу своей убогой компашки. Вот я и подумал - а что будет, если тебя как следует пнуть? Окажешься ли ты пустым местом, как я всегда считал, или наконец покажешь зубы? И знаешь что? - он снова потёр челюсть. - Ты их показал.

- Отдай флешку, - произнёс Ян, и его голос прозвучал ровно, без единой эмоции.

- А иначе что? - прищурился Кай. - Ударишь меня ещё раз? Ну давай. Это было весело. Но если ты думаешь, что я после этого испугаюсь и всё верну, то ты меня переоцениваешь.

- Я не буду тебя бить, - сказал Ян. - По крайней мере, не сейчас.

- О, а это уже интересно. И что же ты будешь делать?

- Ничего, - Ян пожал плечами. - Просто запомню. Флешка мне не настолько важна, чтобы из-за неё унижаться. Там нет ничего такого, что могло бы меня скомпрометировать. Фотографии старые, а твоя морда там в одном кадре из сотни. Так что если ты думаешь, что держишь меня за горло, - ты ошибаешься.

Кай нахмурился. Что-то в его лице дрогнуло - едва заметно, но Ян уловил. Разговор пошёл не по тому сценарию, который он себе представлял.

- Тогда зачем ты вообще пришёл? - спросил Кай.

- Из вежливости, - холодно ответил Ян. - Чтобы дать тебе шанс вернуть чужое имущество по-хорошему. Ты им не воспользовался. Что ж, твоё право. Но запомни одну вещь, Авдеев. Если ты думаешь что контролируешь ситуацию. То ты глубоко ошибаешься. Ведь ты взял чужую вещь просто так и без всякой цели. А я пришёл к тебе, догнал, заехал в челюсть и даже не извинился. А ты останешься с флешкой, которая тебе нахуй не нужна, и с мыслью, что ничего у тебя не вышло. Поздравляю. Отличный план.

Он развернулся и пошёл прочь.

- Эй, Сивельский! - окликнул его Кай. В его голосе больше не было лени - только раздражение. - Ты правда уйдёшь? Без флешки?

Ян не обернулся.

- Можешь оставить её себе, - бросил он через плечо. - Или выбросить. Мне плевать.

Он прошёл ещё несколько шагов, когда за спиной раздался тихий, сдавленный смешок.

- Ладно, - произнёс Кай. - Стой.

Ян остановился. Медленно обернулся. Сработало. Кай стоял на том же месте, вертя флешку в пальцах. Его лицо выражало сложную смесь эмоций - злость, раздражение и что-то ещё, чему Ян не мог подобрать названия.

- Допустим, - сказал Кай, - ты не совсем такое пустое место, как я думал. Флешку я тебе отдам. Но не сейчас.

- А когда?

- Когда ты мне понадобишься, - ответил Кай, и его усмешка вернулась на место, но теперь в ней было меньше яда. - Ты поможешь мне с одним делом. Без возражений. Сделаешь - получишь флешку обратно. Откажешься - я тебя солью . Идёт?

Ян смотрел на него пару секунд, потом кивнул.

- Идёт. Но если твоё дело окажется какой-нибудь грязью - я сломаю тебе нос.

- как мило- хмыкнул Кай. - Вали уже.

Ян не ответил. Он развернулся и пошёл прочь, чувствуя спиной пристальный взгляд Кая. Сделка состоялась. Паршивая сделка с паршивым человеком, но выбора не было. Оставалось только ждать, когда Каю понадобится его помощь, и надеяться, что цена не окажется неподъёмной.

Оставшиеся уроки прошли на удивление сносно. Ян сидел на математике, разглядывая формулы, которые Даниил Романович выводил на доске своим педантичным каллиграфическим почерком, и думал, что всё могло сложиться куда паршивее. Кай пообещал не светить фотографии. Да, разумеется, обещание Авдеева стоило примерно как прошлогодний снег или клятва политика перед выборами, но пока - чисто гипотетически - можно было дышать. Не полной грудью, а так, мелкими глотками, но всё же.

После последнего звонка вся компания вывалилась на школьное крыльцо. Октябрьский воздух холодил щёки, но уже не резал лёгкие ледяными лезвиями, как вчера. Ветер сдох где-то по дороге, тучи разошлись ровно настолько, чтобы явить миру бледное, словно чахоточное, солнце - жалкое, но упрямое.

- Ну что, - Глеб хлопнул в ладоши с энергией человека, который только что выпил три эспрессо и готов сворачивать горы, - идём гулять? В парке новую кофейню открыли. Говорят, там какао с маршмэллоу такое, что можно продать душу за вторую кружку. Я намерен проверить. У меня к какао особые, интимные отношения.

- Я пас, - сказал Ян. - Мне нужно кое-куда зайти. Вы идите, я потом подтянусь. Если не успею - значит, не судьба.

Друзья переглянулись с той синхронностью, которая вырабатывается годами совместного существования. Элина скрестила руки на груди - её коронный жест, означавший «я сейчас буду спорить, и ты проиграешь». Вика поджала губы. Марк и Макс синхронно покачали головами, как два китайских болванчика, запрограммированных на отрицание.

- Нет, - отрезал Глеб с интонацией римского сенатора, оглашающего приговор. - У нас правило. Если кто-то один не может - никто не идёт. Это наш нерушимый закон если ты забыл. «Один за всех, и все за одного»

- идиотский закон, - заметил Ян. - Вы можете прекрасно провести время без меня. Даже лучше, потому что я не буду стоять над душой и критиковать ваш вкус в литературе, музыке и жизни вообще.

- А куда ты идёшь? - спросила Элина, и её глаза сузились до опасных щёлочек. Так она смотрела на допросах, когда подозревала, что ей врут. И, что характерно, обычно не ошибалась.

- В библиотеку, - ответил Ян. - Нужно найти материалы для проекта по литературе. Вячеслав Станиславович сказал, что без дополнительных источников наша тема будет поверхностной. А я хочу глубины.

- О, библиотека! - оживилась Вика с энтузиазмом человека, который только что вспомнил о существовании любимого наркотика. - Я с тобой! Там тихо и пахнет надеждами. обожаю этот запах. И мне как раз нужно что-нибудь почитать. Что-нибудь романтичное, драматичное и желательно с трагическим финалом. Чтобы рыдать в подушку до трёх ночи.

- Мы с Марком тоже хотели зайти, - добавил Макс, на секунду отрываясь от телефона, в котором он, судя по скорости мелькания пальцев, вёл сразу три спора на Reddit и побеждал во всех. - Там привезли новые поступления по астрофизике. «Краткая история времени» Хокинга в новом издании. Я её год искал. Если её кто-то уже увёл, я устрою скандал. С вызовом библиотечной полиции, если такая существует.

- А мне по психологии надо, - вставила Элина, не разжимая рук на груди. - Для того проекта про подростковый стресс. Помните? Мы же договорились. Или вы договорились, а делать опять буду я одна?

Ян обвёл их взглядом и осознал всю безнадёжность сопротивления. Они пойдут с ним. Не потому что им нужны книги или им нравится библиотека, а потому что таков закон их стаи - нелепый, иррациональный, но не подлежащий обсуждению. И он почувствовал, как где-то в районе солнечного сплетения разливается тепло знакомое, щемящее, чувство- которое появлялось всегда, когда он понимал, насколько ему повезло с этими идиотами.

- Ладно, - сдался он. - Идёмте вместе. Но если вы будете мешать мне искать книги - я запру вас в отделе детской литературы и скажу библиотекарше, что вы заблудились. Пусть вас кормят «Колобком» и «Репкой».

- Не заперёшь, - уверенно сказала Вика. - Ты нас слишком сильно любишь. И лицо у тебя слишком доброе. С таким лицом не запирают людей в детских отделах. Максимум - в молодёжных.

По дороге в библиотеку они разговаривали о комиксах. Вернее, не разговаривали - спорили. С таким жаром, с такой экспрессией, с таким количеством аргументов, контраргументов и личных оскорблений, будто от исхода этого спора зависела как минимум судьба вселенной, а как максимум - исход президентских выборов.

- «Хранители» Алана Мура - это не комикс! - орал Глеб, размахивая руками и едва не сшибая прохожих. - Это книга, которая изменила индустрию навсегда! Если ты этого не понял - ты просто не дорос! У тебя мозг ещё не сформировался для такого уровня!

- Я всё понял, - парировал Марк с ледяным спокойствием человека, который уже сто раз слышал этот аргумент и заготовил ответ. - Но «Сага» Брайана Вона круче. Там сюжет, персонажи, мир, графика - всё на космическом уровне. Это как «Звёздные войны», только для людей с интеллектом выше плинтуса. И без Джа-Джа Бинкса, что само по себе уже победа.

- «Маус» Арта Шпигельмана, - вставил Ян, - единственный графический роман в истории, получивший Пулитцеровскую премию. Просто для контекста. Чтобы вы понимали, с чем сравниваете свои развлекательные брошюрки.

- «Маус» - это гениально, но после него хочется лечь лицом в подушку и не вставать неделю, - вздохнула Вика. - Я проклинала автора и благодарила его одновременно. Это не комикс, это эмоциональное убийство.

- А мне «Бумажные девушки» зашли, - сказала Элина. - Там такая ностальгия по восьмидесятым, хотя я в них даже не жила. Удивительно - тосковать по времени, которого ты не застала.

Так, за разговорами, спорами и взаимными подколами, они дошли до библиотеки. Это было огромное здание в центре города - старинное, с колоннами, лепниной, и с высокими сводчатыми потолками. Запах старых книг встречал уже на пороге - густой, сладковатый, чуть пыльный. Он въелся в стены, в фундамент. Здесь можно было сидеть часами.

Друзья разбрелись по секциям, как муравьи по муравейнику. Вика и Глеб умотали в отдел современной прозы - она искала что-нибудь душераздирающее, он делал вид, что ищет что-то умное, хотя на самом деле наверняка опять уткнётся в комиксы. Элина ушла в психологию - с решимостью человека, который намерен написать проект в одиночку, потому что остальные «обязательно всё просрут». Марк и Макс скрылись в научно-популярной секции, где их уже поджидали новые книги по квантовой механике и астрофизике. А Ян направился в сторону учебников и справочников.

Он шёл вдоль стеллажей, ведя пальцами по корешкам. «Алгебра и начала анализа. 10-11 класс». «Физика. Задачник». «Геометрия. Сборник задач». Всё это он уже видел. Ничего нового. Мёртвые формулы, мёртвые теоремы, истины, которые никому не нужны, кроме составителей ЕГЭ и особо усердных самоубийц. Он взял с полки какой-то сборник, полистал, поставил обратно. Потом другой, третий, четвёртый. Пусто. Скучно.

- Ян? Это ты?

До бли знакомый почти забытый голос ударил под дых. Как песня, которую ты не слышал много лет, но помнишь каждую ноту. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле - панически.

Ян медленно повернулся.

Перед ним стоял Стас из прошлой жизни...... Из тех времён, которые Ян старательно запихивал в самый дальний, самый тёмный, пыльный чулан своей памяти и заколачивал досками. Но прошлое, как назло, имело привычку вылезать из чулана, выбивать доски и заявлять о себе в самый неподходящий момент.

Воспоминания нахлынули разом - быстрые, яркие, безжалостные. Дружба, которая когда-то была смыслом существования. Разговоры до рассвета. Общие тайны , мечты.

А потом - признание.........

Которое Ян выпалил, потому что больше не мог держать в себе, ведь слова жгли язык. Но лучше бы они сожгли его до тла ведь после признания всë рухнуло как карточный домик от сквозняка. Стас не сказал ничего. Просто посмотрел - долгим, странным, нечитаемым взглядом. И ушёл. А через неделю его семья переехала в другой город. И Ян остался один - с ядовитой смесью вины, стыда, облегчения и опустошения.

Сейчас Стас стоял перед ним и улыбался солнечной улыбкой, которую Ян помнил с позапрошлой жизни. Он почти не изменился. Те же тёмные волосы и серые глаза . Тот же высокий рост и чуть сутулые плечи, стал старше и жёстче в линиях челюсти.

- Давно не виделись, - сказал Стас, и его улыбка стала ещё шире, невыносимее.

- Да, - ответил Ян, чувствуя, как губы сами растягиваются в ответ, потому что мышцы помнили эту улыбку лучше, чем разум. - Очень давно.

Разговор завязался сам собой - осторожный, неловкий, как танец на минном поле. Стас задавал стандартные вопросы : как дела, как школа, родители, жизнь. Ян отвечал коротко, уклончиво, и задавал встречные вопросы. Стас рассказывал о городе, в который переехал, тамошней школе, и тамошних друзьях. О том, что переехал сюда , потому что отца опять перевели по работе и теперь будут жить здесь.

О прошлом молчали. Будто не было той дружбы и того признания. Фальшивая, но удобная реальность, в которой никто не совершал ошибок и никто не чувствовал боли. Ян был благодарен Стасу за это молчание. Наверное. Или, может быть, ему просто казалось, что он благодарен.

Идиллию разрушил Макс. Он вынырнул из-за стеллажа, как чёрт из табакерки, сжимая в руках толстенную книгу с таким видом, будто держал как минимум Святой Грааль, а как максимум - выигрышный лотерейный билет.

- Ян! Смотри! - заорал он на всю библиотеку, игнорируя шиканье библиотекарши. - «Проект "Аве Мария"» Энди Вейера! Это тот самый чувак, который написал «Марсианина»! И это, говорят, ещё круче! Там космос, инопланетяне, наука, юмор! Я сейчас прочитал аннотацию и... - Он осёкся, наткнувшись взглядом на Стаса. А это кто?

- Стас. - сказал Ян, и слово «друг» вылетело раньше, чем он успел его поймать. - Мой друг из прошлой школы. Мы раньше вместе учились.

- понятно, - Макс кивнул и протянул руку, но как-то деревянно. - Макс. Нынешний друг Яна.

- Приятно, - Илья пожал руку, и его улыбка стала чуть менее широкой. Или Яну показалось?

Из библиотеки вышли все вместе. Ян представил Стаса остальным по очереди. Глеб пожал ему руку с такой силой, будто проверял кости на прочность. Вика окинула его взглядом с головы до ног - оценивающим, враждебным, - и выдала сухое «приятно познакомиться», которое на самом деле означало «ты мне не нравишься». Элина улыбнулась, но её улыбка была как у акулы - вежливая и многообещающая. Марк буркнул «здаров» и тут же вернулся в телефон.

Разговор не клеился. Друзья держались натянуто, как струны перед концертом. Они не доверяли Стасу, не знали его. И, что гораздо важнее, они защищали своё. Свою территорию и своего Яна.

Когда пришло время расходиться, друзья обнялись - всей кучей, как обычно, - и Стас вдруг сказал:

- Я, пожалуй, провожу Яна. Нам есть о чём поговорить. Вспомнить былое.

После его слов Глеб подошёл к Яну и крепко обнял его как брата, которого провожают на войну, а потом наклонился к самому уху и прошептал - тихо, так что бы слышал только Ян:

- Не нравится он мне. Скользкий какой-то. Будь осторожен. И если что - сразу звони. Понял?

Голос у него был абсолютно серьёзный. Ни намёка на привычное дурачество. Ни грамма привычного сарказма. Только холодная, сосредоточенная тревога. Ян ничего не ответил - только едва заметно кивнул.

Они с Стасом пошли по вечерним улицам. Город зажигал жëлтые огни , шумели машины где то лаяла собака, играла музыка из чьего-то открытого окна. Они разговаривали - ни о чём и обо всём, - и Ян чувствовал, как напряжение понемногу отпускает его плечи, ослабляет хватку на горле.

- Знаешь, - сказал Стас, , когда они почти дошли, - я перевожусь в новую сто пятую школу. Со следующей недели. Говорят, там сильный педагогический состав и углублённое изучение предметов. Мне это нужно для поступления. Ты же знаешь, у меня амбиции.

Ян замер. Сто пятая. Его школа.

- Я там учусь, - сказал он, и голос прозвучал глухо, как из склепа.

- Да ладно?! - Стас просиял так, будто выиграл в лотерею. - Это же охрененно! Мы снова будем вместе! Как раньше!

- Ага, - сказал Ян. - Охрененно.

А внутри у него всё громко и надрывно орало.

«НЕТ. ТОЛЬКО НЕ ОН».

- Ладно, Стас , - сказал он, останавливаясь у подъезда. - Мне пора. Иди домой.

- Да я могу до квартиры проводить. Мне не сложно.

- Стас вали домой, - повторил Ян, и на этот раз в голосе прорезалась сталь. - Я сам.

Стас долго посмотрел на него - своим изучающим взглядом который Ян слишком хорошо помнил, - но спорить не стал. Пожал плечами, улыбнулся на прощание и ушёл в сумерки.

Ян поднялся в квартиру. Не раздеваясь, рухнул на кровать. Мокко запрыгнул ему на грудь, потоптался, улёгся и заурчал, как маленький трактор. Уроки остались не сделанными. Мысли остались недодуманными. День был слишком длинным, слишком плотным, и насыщенным событиями, каждое из которых тянуло за собой шлейф последствий. Закрывая глаза,

Ян думал только об одном: почему прошлое никогда не остаётся в прошлом? Почему оно всегда возвращается - с улыбкой, с протянутой рукой и с новостями, от которых хочется выть?

-----------------------------------------------------------

В тёмной квартире, где единственным источником света был экран телевизора, на диване сидел человек. В комнате было тихо - только тихое жужжание вентилятора и приглушённые голоса из телевизора, который работал без звука, транслируя какие-то ночные новости. Человек держал в руках смартфон и разглядывал фотографии сделанные Яном одновременно вспоминая их разговор.

- Какой наивный, - произнёс он вслух, и его голос прозвучал глухо в пустой комнате. - этот самоуверенный ублюдок. Решил, что всё так просто.

Он закрыл глаза и гортанно рассмеялся - с каким-то почти садистским, извращённым удовольствием. Смех разнёсся по тёмной квартире, отразился от стен, от потолка, от пола, и затих где-то в углу. Потом он открыл глаза - только глаза, не поднимая век, так что видны были одни зрачки, - и уставился в потолок. В темноте его глаза блестели, как у хищника.

- А с ним будет интересно, - добавил он, и его губы изогнулись в холодной, волчьей, предвкушающей улыбке. - Давно так не развлекался.