глава 2
2.глава
Коридор гудел, как разворошённый улей, в который кто-то ради эксперимента залил литр дешёвого энергетика. Первоклашки с букетами размером с них самих испуганно жались к стенам, старшаки лениво переругивались через проход, учителя пытались перекричать этот хаос, и всё это сливалось в одну сплошную, вязкую какофонию, от которой у нормального человека начался бы нервный тик. Воздух был спёртым, горячим, пропитанным запахом влажной одежды, дешёвых духов, хлорки и ещё чего-то неуловимо-школьного запаха, который въедается в память на всю жизнь и вызывает лёгкую тошноту при одном воспоминании. Лампы дневного света на потолке противно жужжали, как рой механических насекомых, и их холодный, мертвенный свет заливал бесконечный школьный коридор, выкрашенный в унылый бежевый цвет, который, казалось, был выбран специально для того, чтобы угнетать психику.
Ян шёл в центре своей компании, засунув руки в карманы любимой серой толстовки оверсайз и вставив в ухо один наушник - второй болтался на шнурке у груди, потому что Элина что-то безостановочно вещала, и игнорировать её полностью было бы откровенным свинством. Он чувствовал, как усталость, накопившаяся за бесконечное, муторное утро, свинцовой тяжестью давит на плечи, и единственное, чего ему хотелось прямо сейчас - это оказаться где-нибудь подальше отсюда. В идеале - в другой галактике.
- ...и эта дура сказала, что красный цвет волос - это «вызов администрации», - возмущённо жестикулировал Глеб, ероша свою и без того всклокоченную алую шевелюру. Его крашенные в радикально-красный цвет волосы торчали во все стороны, напоминая то ли взрыв на макаронной фабрике, то ли результат неудачного эксперимента юного химика-самоучки. - Вызов, блядь! Администрации! Вы представляете? Я, по её мнению, похож на революционера, который сейчас пойдёт свергать школьный режим! Мне просто нравится этот цвет! Это что, преступление теперь?
- Ага, преступление, - фыркнула Вика, поправляя лямку рюкзака и окидывая Глеба оценивающим взглядом, в котором плескалась смесь жалости и искреннего веселья. - Ты похож на пожарную машину, которую забыли покрасить в нормальный цвет. Или на гигантский маркер для важных заметок. Или на ходячий сигнал тревоги. Я бы тоже насторожилась, если бы увидела такое в коридоре.
- Завидуй молча, женщина, - отмахнулся Глеб с видом оскорблённого аристократа, которого заставили общаться с простолюдинами. - Ты просто ничего не понимаешь в высокой моде и самовыражении. Красный - это цвет страсти, энергии и бунтарского духа.
- Высокая мода - это когда ты вышел из дома и не выглядишь как пугало, которое забыли убрать с огорода после Хэллоуина, - парировала Вика, и в её голосе зазвенели металлические нотки. - А твой «бунтарский дух» выглядит так, будто ты сунул голову в банку с краской и забыл её оттуда вытащить. Серьёзно, Глеб, ты когда в последний раз в зеркало смотрелся? Не в то маленькое, которое для макияжа, а в нормальное, в полный рост?
- Да ладно вам, - вмешался Марк, лениво перекидывая рюкзак с одного плеча на другое. - Глеб реально круто выглядит. Ну по крайней мере, его видно издалека. Если он потеряется в толпе, мы его сразу найдём. Это, блядь, практично. В отличие от некоторых, кто одевается так, будто работает в похоронном бюро.
- Это ты на кого намекаешь? - Вика сощурилась, мгновенно уловив шпильку в свой адрес.
- Ни на кого, - Марк поднял руки в примирительном жесте, но его ухмылка говорила об обратном. - Просто мысли вслух. Философские размышления о природе цвета и индивидуальности.
- Я тебе сейчас устрою философские размышления, - пообещала Вика. - В виде синяка под глазом. Будешь потом размышлять о природе боли и последствиях длинного языка.
- Слышь, Ян, - Макс, который до этого молчал, уткнувшись в телефон и лениво скролля ленту какой-то соцсети, пихнул друга локтем в бок, пытаясь привлечь внимание. - Ты вообще с нами? Или твой мозг остался в кровати? Ты уже минут пять молчишь и смотришь в одну точку. Это немного пугает. Ты там не астральным телом путешествуешь?
Ян моргнул, возвращаясь в реальность из какого-то мутного, тревожного полузабытья, в котором он пребывал последние минут десять, и слабо ухмыльнулся. Его мозг действительно где-то блуждал - кажется, он размышлял о том, какой процент учеников этой школы хотя бы раз думал о том, чтобы всё здесь сжечь к чёртовой матери.
- Я здесь. Частично. Процентов на сорок, - он покрутил пальцем у виска, изображая жест «у меня тут немного поехала крыша». - Остальные шестьдесят процентов всё ещё спят в кровати и видят десятый сон. И, честно говоря, я им завидую. Им сейчас гораздо лучше, чем мне.
- Это потому что ты не завтракаешь, - наставительно сказала Элина, дёргая его за рукав толстовки с той особенной, заботливой настойчивостью, которая была свойственна только ей. - Мозгу нужно топливо. Я тебе сто раз говорила. Завтрак - это самый важный приём пищи. Ты когда в последний раз нормально ел с утра?
- Мой мозг работает на ненависти и кофеине, - отозвался Ян с мрачной усмешкой, которая больше походила на оскал. - Сегодня кофеина не завезли, так что будет работать на чистой, концентрированной злобе. И, судя по всему, этого топлива у меня неограниченный запас.
- О, тогда ты сегодня будешь гением, - хмыкнула Элина. - Злости у тебя вагон и маленькая тележка. Ты бы ещё на атомной энергии работал - тогда бы вообще горы свернул. Или сам стал бы ходячим ядерным реактором.
- Атомная энергия - это для слабаков, - отшутился Ян. - Злоба экологичнее. И выбросов в атмосферу меньше.
- Зато радиоактивных осадков больше, - вставил Глеб. - От твоих шуток иногда такой фон идёт, что счётчик Гейгера зашкаливает.
- Ой, иди ты в жопу, - беззлобно отозвался Ян.
- Не, туда я не пойду. Там темно и страшно. И, судя по твоему настроению, уже занято.
Они свернули в боковой коридор, ведущий к актовому залу, и Ян, подняв взгляд от пола, внезапно осознал масштаб катастрофы. Огромные двойные двери были распахнуты настежь, и оттуда, из недр зала, выплёскивалась такая плотная, шевелящаяся, гудящая толпа, что у него на секунду перехватило дыхание. Ученики, учителя, родители с камерами, какие-то приглашённые гости, которых никто не знал и не звал - всё это месиво из тел, голосов и запахов заполняло пространство, оставляя ощущение, что воздуха здесь примерно столько же, сколько в переполненном вагоне метро в час пик, когда кто-то решил, что дезодорант - это буржуазный предрассудок. У Яна мгновенно зачесались ладони, а в голове вспыхнула одна-единственная, кристально чёткая, как замёрзшее стекло, мысль: «Надо валить».
Не «надо бы», не «хорошо было бы подумать о возможности», не «неплохо бы рассмотреть вариант». А именно «надо». Прямо сейчас и немедленно. Желательно - с такой скоростью, чтобы потом вспоминали только по смазанному силуэту.
- Охренеть, - тихо выдохнул Глеб, останавливаясь рядом с ним и оглядывая бурлящее людское море. - Тут народу больше, чем на концерте нормальной группы. Ты посмотри на это столпотворение. Мы что, в муравейник попали?
- В муравейнике больше порядка, - отозвался Марк. - Там хотя бы муравьи знают, куда идут и зачем. А тут - хаос в чистом виде. Первобытные блин.
- И пахнет примерно так же, - добавил Макс, морща нос. - Кто-то вылил на себя весь флакон духов, и теперь этот запах будет преследовать меня в кошмарах.
Ян, не отвечая на их комментарии, поднял голову и посмотрел наверх. В актовом зале, прямо под самым потолком, тянулся ряд узких, вытянутых окон, предназначенных, видимо, для какой-то там вентиляции или для того, чтобы архитектор мог гордиться своей «оригинальной задумкой» и получать за неё премии. Сейчас они были приоткрыты - наверное, чтобы помещение хоть как-то проветривалось перед торжественным собранием, хотя, судя по духоте, эта попытка была обречена на провал с самого начала. Ян машинально прикинул расстояние. Метров семь, не меньше. Если забраться наверх по пожарной лестнице, которая вела на балкон для осветительной аппаратуры (он помнил её по прошлогоднему новогоднему концерту, когда их класс заставили что-то там организовывать), а оттуда - на карниз, то до окна можно дотянуться. А дальше - прыжок. Всего один короткий, но решающий шаг.
Интересно, семь метров - это достаточно, чтобы разбиться насмерть? Или он просто переломает себе всё, что можно, и останется лежать на мокром асфальте, хрипя и пуская кровавые пузыри, пока приедет скорая, а потом будет месяц валяться в больнице, далее ещё полгода восстанавливаться и отец скажет: «Я же говорил, что ты никчёмный»? Нет, блядь, этого он не хотел. Полумеры его не устраивали категорически. Либо насмерть, либо никак. Хотя, если честно, прямо сейчас он был бы даже не против. Просто закрыть глаза, сделать этот шаг - и всё. Никаких тебе ЕГЭ, никаких репетиторов, никаких отцовских нравоучений по вечерам и материнских истерик по утрам. Тишина, покой и пустота. Вечный, бесконечный сон без сновидений.
«Не попробуешь - не узнаешь», - мелькнуло где-то на задворках сознания, и он, сам не заметив как, сделал шаг в сторону боковой лестницы, ведущей наверх. Тело двигалось на автопилоте, словно эта мысль была не его собственной, а чьей-то чужой, вложенной ему в голову извне.
- Сивельский! - голос, резкий и звонкий, как удар колокольчика, выдернул его из транса быстрее, чем любой будильник. Вячеслав Станиславович стоял в пяти метрах, прижимая к груди табличку «11-А» как щит, и смотрел на Яна с выражением лица человека, который уже трижды пожалел о выбранной профессии, но ещё не допил утренний кофе и потому был относительно опасен. - Ты куда это намылился?! Линейка через четыре минуты, а ты шарахаешься по коридору, как призрак отца Гамлета. Живо в строй.
Ян замер на полушаге и медленно, нехотя обернулся. Вячеслав Станиславович был единственным учителем в этой школе, на которого он мог смотреть без подкатывающей к горлу желчи. Двадцать три года, среднего роста,с светло каштановыми волосами и голубыми глазами с тонкой талией о котором мечтали девушки и неширокими плечами, он двигался с той особой, чуть небрежной грацией, которая бывает у людей, никогда не пытавшихся казаться круче, чем они есть, - и оттого выглядящих круче всех остальных. Его тёмно-синяя рубашка была закатана до локтей, обнажая предплечья, которым Вика, как обычно, уже успела мысленно посвятить оду, а русые волосы пребывали в состоянии лёгкого художественного беспорядка, будто он только что запустил в них пятерню раз пятнадцать подряд - что, скорее всего, так и было.
- В строй, Сивельский, - повторил он, наставив на Яна табличку, как полицейский жезл. - У меня нет ни времени, ни душевных сил на твои фортели. Если ты сейчас же не окажешься рядом с Элиной, Глебом и остальной своей бандой, я лично напишу тебе характеристику для военкомата, в которой будет сказано, что твой любимый вид спорта - уклонение от строевой подготовки.
Элина, стоявшая в двух шагах позади Вячеслава Станиславовича, тихо фыркнула, прикрывая рот ладонью. Рядом с ней Глеб уже откровенно ухмылялся, а Марк и Макс переглянулись с видом людей, которые только что купили билеты в первый ряд на бесплатное представление.
- Я вообще-то в туалет хотел, - предпринял Ян вялую попытку оправдаться, хотя по лицу Вячеслава Станиславовича было ясно: не прокатит.
- В туалет? - тот приподнял бровь с артистизмом, которому позавидовал бы любой актёр МХАТа. - Перед самой линейкой? Сивельский, я, конечно, понимаю, что физиология - штука непредсказуемая, но давай договоримся: ты терпишь ближайшие сорок минут, а потом бежишь куда угодно, хоть до Владивостока. Если твой мочевой пузырь не выдержит - я готов написать тебе справку об освобождении от физкультуры по медицинским показаниям. Но линейку ты стоишь вместе со всеми. Живо.
Ян вздохнул с трагизмом человека, приговорённого к пожизненному заключению без права переписки, и поплёлся к строю. Элина тут же перехватила его за локоть и дёрнула к себе, втискивая между собой и Викой.
- Не рыпайся, - прошептала она ему на ухо с интонацией надзирателя. - Вячеслав Станиславович сегодня в ударе. Ещё немного - и начнёт декламировать Маяковского в воспитательных целях.
- Лучше бы декламировал, чем орал, - буркнул Ян, но встал ровно.
Вячеслав Станиславович был, пожалуй, единственным взрослым в этой школе, которого Ян не терпел как других , а уважал. Он перехватил их класс в прошлом году, после того как предыдущая классная, Леонидовна, старая грымза с каменным сердцем и скрипучим голосом, наконец-то свалила на заслуженную пенсию, освободив кабинет и отравив воздух своим отсутствием. Старая карга была той ещё сукой - тупая физичка, которая искренне, почти религиозно верила, что педагогика - это искусство унижения и методичного, садистского запугивания. У неё была выстроенная десятилетиями система: избранные любимчики купались в пятёрках и похвалах, а все остальные - хоть ты тресни, хоть цитируй Эйнштейна наизусть или изобрети вечный двигатель прямо у неё на столе - выше тройки не получали. И плевать она хотела на реальные знания. Ей важен был не результат, а подобострастие.
Ян попал в её «чёрный список» с первого же месяца - слишком умный, слишком дерзкий, слишком независимый, чтобы лизать ей задницу. И Леонидовна не упускала случая написать родителям очередную кляузу, полную яда и лицемерной «озабоченности». Мол, ваш сын, такой талантливый и подающий надежды, раньше был отличником, а теперь скатился, стал ленивым, невнимательным, дерзким, плохо влияет на одноклассников, не оправдывает ожиданий, и вообще - позорит честь школы и вашу уважаемую фамилию. Каждое письмо было маленьким шедевром пассивной агрессии, составленным так, что у отца после прочтения темнело в глазах. А когда у отца темнело в глазах - у Яна потом темнело в глазах уже по совершенно другой причине.
Отец не орал. Не швырял вещи. Не устраивал сцен. Он спокойно поднимал на Яна руку - почти буднично, будто выполнял рутинную работу, которая ему самому не доставляла ни удовольствия, ни неудобства. Просто бил - и всё. Так, что парень потом неделями не появлялся в школе, отлёживаясь дома с синяками, ссадинами и кровоподтёками, которые не мог скрыть даже самый плотный тональный крем которая ему подарила Вика . Друзьям он врал, что болеет: грипп, ангина, ротавирус, воспаление лёгких, аллергия на осеннее цветение, мигрень, растяжение связок, да что угодно - лишь бы они не лезли с расспросами. Но ребята уже начинали переглядываться за его спиной, обмениваться многозначительными взглядами и тихо перешёптываться. Слишком много «совпадений», чтобы продолжать верить в сказки про очередную загадочную хворь. Они не задавали прямых вопросов - пока, - но Ян кожей чувствовал, что долго так продолжаться не может.
А потом пришёл Вячеслав Станиславович. Молодой, ещё толком не обстрелянный, с томиком Бродского в одной руке и классным журналом в другой, он взял их десятый «А» - проблемный, разношёрстный, с репутацией «того самого класса, от которого седеют даже лысые учителя» - и за год превратил его в нечто, отдалённо напоминающее коллектив. Не криками. Не наказаниями. А тем, что он, блядь, их слушал. Серьёзно. Ему было не насрать. Когда Ян в очередной раз «заболел» и не появлялся неделю, Вячеслав Станиславович не стал писать кляузы родителям - он тихо, без свидетелей, подошёл к нему после уроков и спросил: «Сивельский, у тебя всё в порядке дома? Я не лезу, но если что - я здесь». И это «я здесь» прозвучало так просто, так буднично, что Ян тогда чуть не раскололся прямо на месте. Но смолчал. Стиснул зубы, кивнул, сказал «всё нормально» - и ушёл. Однако этот короткий разговор остался с ним на весь год. Как закладка в книге, к которой возвращаешься в самые паршивые моменты.
Поэтому сейчас, стоя в строю под прицелом его насмешливого, но незлого взгляда, Ян чувствовал не раздражение, а скорее странное, почти забытое спокойствие. Этот год обещал быть пиздецом - но хотя бы классный руководитель у них был не из числа тех, кто этот пиздец усугубляет.
Несмотря на всё это дерьмо, в котором он тонул, Ян оставался отличником. Первое место в школьном рейтинге. Золотая медаль на горизонте, сияющая, как недостижимый мираж. Победы на олимпиадах. Именно этого добивались от него родители, именно это они вбивали в его голову с самого детства, именно это было их главной, всепоглощающей целью - и они её добились. Вот только платой за этот «успех» стала сломанная в хлам психика, хронический недосып, нервное истощение, граничащее с клинической депрессией, и тихая, глубокая, всепроникающая ненависть ко всему, что его окружало. Но Яну было плевать. Он улыбался. Улыбался на линейках, улыбался на уроках, улыбался дома, улыбался, когда отец заходил в его комнату для «воспитательной беседы».
«Потому что если перестать улыбаться, пришлось бы признать, что внутри у тебя чёрная, выжженная пустошь, и вот этого он позволить себе не мог. Улыбка была его последней линией обороны, его бронёй и щитом. Пока ты улыбаешься - ты ещё жив.»
- Так, одиннадцатый «А», за мной! - скомандовал Вячеслав Станиславович, энергично хлопнув в ладоши, но с той особой, ленивой грацией, которая выдавала в нём человека, привыкшего экономить силы на всё, что не касалось литературы и хорошего кофе. Его голос перекрыл гул коридора без видимых усилий - видимо, сказывалась практика перекрикивать целый класс во время обсуждения «Войны и мира». - Строимся парами, господа и дамы. Быстро и организованно. Глеб, вынь наушники, я тебя умоляю - ты даже не слушаешь музыку, ты просто вставил их, чтобы меня игнорировать. Марк, прекрати щипать Макса за бок, он твой брат, а не объект для пыток. Вика, одёрни юбку, ты в школе, а не на неделе моды в Милане, и потом не жалуйся, что завуч делает тебе замечания. Все в зал, живо и без лишних разговоров.
Класс нестройной, галдящей, хаотичной толпой, напоминающей скорее стадо диких животных, чем организованную группу учеников, потянулся к дверям. Ян тяжело вздохнул, закатив глаза к потолку с видом мученика, которого ведут на эшафот, и поплёлся следом, чувствуя, как последние остатки утренней решимости растворились без следа, оставив после себя лишь горький осадок разочарования. Сбежать не удалось. Как всегда. Впрочем, он уже привык.
В этом году директор, видимо, решил проявить неслыханную заботу о подопечных и, оценив промозглую погоду за окном, перенёс линейку внутрь. «Чтобы дети не простудились», - было сказано в официальном объявлении. На самом деле, Ян подозревал, что директору просто было лень стоять на холодном ветру и делать вид, что ему интересно. Огромный актовый зал, рассчитанный по документам на тысячу четярясто человек, сейчас был забит под самую завязку - казалось, что сюда набилось по меньшей мере полторы тысячи, если не больше. Ученики с первого по одиннадцатый класс сгрудились плотной, шевелящейся, многоголосой массой, и воздух здесь был спёртый, душный, горячий, пропитанный запахом влажной одежды, дешёвых духов, подросткового пота и ещё бог знает чего. Дышать было тяжело. Вячеслав Станиславович, лавируя между чужими локтями, рюкзаками и букетами, как опытный капитан проводит корабль через рифы, с большим трудом собрал свой класс в относительно ровную шеренгу и принялся пересчитывать всех по головам, тыкая пальцем в воздух и шевеля губами.
- Так. Иванов здесь.Ермаков здесь. Смирнова здесь. Ельцина здесь. Климова здесь. Платовы - оба здесь. Сивельский, слава богу, здесь и пока не сбежал, ставлю галочку. Эти четверо тоже здесь. Все на месте. Так погодите , а где у нас... Ковальчук! Ковальчук, ты где?! Отзовись, или я начну читать тебе «Евгения Онегина» наизусть прямо посреди коридора, и поверь - это не та угроза, которую стоит проверять!
- Я тут! - донеслось откуда-то из глубины толпы, и над головами взметнулась рука с зажатым в ней телефоном. - Меня тут чуть не задавили! Скажите им, чтобы не толкались!
- Отлично, вижу, - Вячеслав Станиславович сделал пометку в своём списке и с облегчением выдохнул. - Все на месте. Стоим тихо, никого не толкаем локтями, не пихаемся, слушаем завуча и пытаемся изобразить хоть какую-то видимость сознательности. Я знаю, это сложно, но вы постарайтесь. Сделайте лицо попроще. Представьте, что вам не всё равно. Это игра такая.
Линейка началась. На сцену, цокая каблуками по натёртому до зеркального блеска паркету так, что звук разносился по всему залу, выплыла завуч - Маргарита Семёновна, женщина лет пятидесяти с внушительной грудью и ещё более внушительным чувством собственной значимости. Она была облачена в ярко-красный брючный костюм, который сидел на ней настолько вызывающе и обтягивающе, что глаза начинали слезиться от одного взгляда на это великолепие. Губы, накрашенные помадой в тон костюму, блестели так, будто их покрыли слоем автомобильного лака, а поверх - ещё и глянцевой глазурью. Причёска - высоченный начёс, напоминающий шлем древнегреческого воина или, возможно, застывшую волну сахарной ваты, - венчала её голову, прибавляя к росту ещё сантиметров десять. Она подошла к микрофону, прокашлялась с серьёзным, торжественным видом, поправила очки и начала свою речь, которую она, вероятно, репетировала перед зеркалом последние две недели.
- Дорогие ученики! Уважаемые учителя! Драгоценные родители и гости нашего замечательного, прославленного учебного заведения! Сегодня - первое сентября, день, когда мы вновь открываем двери нашей школы для новых знаний, новых открытий и новых свершений! Я счастлива видеть вас всех здесь, в этом зале, объединённых общей целью - стремлением к знаниям, к развитию, к самосовершенствованию! Этот учебный год будет особенно важным, особенно ответственным, особенно знаменательным для наших выпускных классов - девятых и одиннадцатых! Дорогие выпускники! У вас на носу ОГЭ и ЕГЭ! Это не просто экзамены - это серьёзнейшие, судьбоносные испытания, которые определят всю вашу дальнейшую жизнь, всю вашу судьбу, весь ваш профессиональный путь! Я призываю вас: не маяться дурью! Не тратить драгоценное время на всякие глупости, компьютерные игры, социальные сети и прочие сомнительные развлечения! Усердно, прилежно, не покладая рук готовьтесь к экзаменам! Каждый день! Каждый час! Каждую минуту! Помните: каждый пропущенный урок, каждое невыполненное домашнее задание, каждое «потом» и «завтра» - это шаг назад, это кирпичик, выпавший из фундамента вашего светлого будущего!
- Афигеть, - тихо, но очень отчётливо, с расстановкой прокомментировала Элина, наклонившись к самому уху Яна так, чтобы её слышал только он. Её тёплое дыхание пощекотало его кожу. - Она что, репетирует речь для предвыборной кампании в президенты? Или это у неё такая форма душевной болезни? «Не маяться дурью» - кто вообще так говорит? Моя бабушка, и то выражается современнее.
- Ага, - шепнул в ответ Глеб, стоявший с другой стороны от Яна и тоже наклонившийся поближе, чтобы их разговор не услышали. - Светлое будущее, блядь. У меня от одного слова «ЕГЭ» глаз начинает дёргаться. Непроизвольно. Как нервный тик. Посмотри - видишь? Вот сейчас опять дёрнулся.
- Тихо ты! - шикнула Вика, которая стояла чуть поодаль, но всё равно слышала каждое слово. При этом было видно, что она сама еле сдерживает смех, закусывая нижнюю губу. - Услышит же. И тогда нам всем хана. Она тебя живьём съест и не подавится. Зажуёт своими накрашенными губками вместе с костями.
- Да пусть слышит, - философски пожал плечами Марк. - Мне вот интересно, она чë реально перед зеркалом эту речь репетировала? «Не маяться дурью» - это же чистая классика советской педагогики. Я такое только в старых фильмах слышал. Ей по сценарию ещё надо было сказать «товарищи» и «в светлое коммунистическое завтра». Тогда бы образ был завершён.
- Человек, который живёт в позапрошлом веке, - вполголоса ответил Ян, не поворачивая головы и продолжая смотреть прямо перед собой с каменным, непроницаемым лицом. - Или в Министерстве образования. Там, говорят, вообще время остановилось где-то в районе одна тысяча девятьсот восьмидесятого года.
- А вы посмотрите на неё, - продолжила Элина с сарказмом, который можно было намазывать на хлеб вместо масла, таким он был густым и насыщенным. Она чуть понизила голос, но её интонация стала ещё более едкой, почти ядовитой. - Вырядилась, как... ну вы понимаете. Как девушка с очень низкой социальной ответственностью, которая стоит на трассе и ловит попутные машины. Красный костюм, красные губы, красные туфли, красные ногти. Она что, светофор? Или пожарная сигнализация? Или, может, она решила, что сегодня карнавал в Рио?
- Вот именно! - подхватила Вика, мгновенно загораясь этой темой. - И эта женщина, которая выглядит как ведущая сомнительного ночного шоу на кабельном канале в три часа ночи, запрещает нам, девочкам, краситься и носить юбки выше колена? Вы это серьёзно? У меня когнитивный диссонанс. У меня сейчас мозг взорвётся от этого лицемерия. Это просто не укладывается в голове!
- Краситься - это вульгарно и неприлично, - глубокомысленно изрёк Глеб фальшивым, елейным, приторно-сладким голосом, очень похоже пародируя интонации завуча. Он даже прикрыл глаза и сложил руки на груди, изображая святую невинность. - А вот одеваться как попугай, сбежавший из зоопарка и по дороге заскочивший в секонд-хенд восьмидесятых, - это нормально и даже похвально. Это наш моральный ориентир. Наша путеводная звезда в мире моды и хорошего вкуса.
- Попугай как минимум красивее, и у него лучше чувство стиля, - отрезала Элина. - И цвета он подбирает не по принципу «что в темноте нашёл, то и надел».
- Я хочу, чтобы вы все, - тем временем вещала Маргарита Семёновна, не подозревая, что её слушают примерно процентов десять зала, и то чисто из вежливости, - отнеслись к этому году с максимальной серьёзностью! Предельной ответственностью! Я бы даже сказала - с трепетом и благоговением! Девятые классы! ОГЭ - это ваш первый настоящий экзамен, ваше первое настоящее жизненное испытание, и от того, как вы его сдадите, зависит, продолжите ли вы обучение в старшей школе, пойдёте ли вы в колледж, или...
- ...прямиком в дворники, на улицу, мести асфальт и посыпать дорожки солью, - закончил за неё Ян с мрачной, кривой усмешкой, и Элина тихо прыснула, уткнувшись лицом в его плечо, чтобы заглушить смех. Плечо у Яна было костлявым и острым, но Элину это, кажется, не смущало.
- Ты чего такая весёлая? - прошептал он, наклонившись к ней.
- Да я не весёлая. У меня истерический смех. Это другое, - ответила она, всё ещё пряча лицо. - Я сейчас либо заржу в голос, либо заплачу. Потому что она реально верит в то, что говорит. И это самое страшное.
- ...и я надеюсь, что каждый из вас, - завуч повысила голос почти до крика, чтобы перекрыть нарастающий гул, который уже не могли сдержать даже её грозные взгляды, - осознаёт всю серьёзность своего положения и не будет тратить драгоценное, невосполнимое время на всякую ерунду!
- Какая пафосная женщина, - мечтательно вздохнул Глеб. - Интересно, у неё дома так же? Муж просит соль передать за ужином, а она ему: «Дорогой супруг, этот хлорид натрия станет вашим первым настоящим испытанием на пути к светлому, гастрономическому будущему! Осознайте всю серьёзность момента!»
- Или в постели во время секса , - подхватил Марк, и его глаза загорелись озорным огоньком. - «Дорогой супруг , этот половой акт - ваше первое настоящее жизненное испытание, и от того, как вы его...»
- Заткнись, а! - Вика пихнула его локтем в бок с такой силой, что Марк охнул и пошатнулся. - У меня теперь эта картина в голове застрянет на весь день! Я не хочу это представлять! Зачем ты это сказал?!
- А я хочу, - ухмыльнулся Макс. - Это же анекдот года. Можно будет внукам рассказывать.
Близнецы уже откровенно ржали, уткнувшись друг в друга и вздрагивая от сдавленного смеха. Вика закусила губу с такой силой, что, казалось, вот-вот прокусит её до крови, пытаясь не заржать в голос. Элина, не выдержав, уткнулась лицом в ладони и издала какой-то сдавленный, булькающий звук, похожий на всхлип. А Глеб, самый смелый из них, просто стоял и улыбался во весь рот, даже не пытаясь скрыть, что ему происходящее доставляет искреннее, почти садистское удовольствие.
- Одиннадцатый «А»! - голос Вячеслава Станиславовича прозвучал как выстрел стартового пистолета - резкий, но при этом какой-то до странности расслабленный, будто ему самому было откровенно плевать на происходящее, но должностная инструкция обязывала изображать бдительность. Он обернулся к своим подопечным с выражением лица, которое яснее слов говорило: «Ребята, я всё понимаю, но давайте сделаем вид, что мы тут приличные люди, ладно?» - А ну тихо. Совесть имейте. Я, конечно, не Маргарита Семёновна и не собираюсь читать вам морали о светлом будущем, но если вы продолжите ржать в голос, она заметит. И тогда отдуваться за вас придётся мне. А я этого не хочу. У меня на сегодня другие планы.
Он выдержал короткую паузу и добавил почти что шёпотом, одними уголками губ, адресованным явно не всем, а только ближайшим:
- Хотя, если честно, про попугая - это было смешно. Пять баллов, Глеб. Но больше ни слова.
Класс мгновенно заткнулся, но ненадолго - ровно настолько, чтобы перевести дыхание и обменяться многозначительными взглядами. Вячеслав Станиславович отвернулся к сцене, но Ян заметил, как его плечи едва заметно вздрагивают - то ли от сдерживаемого смеха, то ли от осознания того, в какой цирк он ввязался, согласившись на классное руководство. Скорее всего, и от того, и от другого одновременно.
Дальше по программе, как по нотам, пошли первоклашки. На сцену, робея и путаясь в собственных ногах, цепляясь друг за друга и за занавес, нестройной гурьбой высыпала стайка мелких - девочки с огромными, как пропеллеры, бантами, мальчики в наглаженных до состояния фанеры костюмчиках, все с букетами, за которыми не было видно лиц. Самый смелый мальчик, которого, судя по всему, выбрали на роль оратора методом тыка, вышел вперёд, судорожно вцепился в микрофон обеими руками и начал декламировать стих с таким выражением, будто его заставили это делать под дулом пистолета:
- Мы сегодня первый раз в школу собирались! Мама косичку заплела, бантики старались! Учительница добрая, школа - просто класс! Обещаем хорошо мы учиться... э-э... у вас!
Зал взорвался умилёнными аплодисментами и восторженным гулом родителей, которые, кажется, были единственными, кто искренне наслаждался происходящим. В первых рядах кто-то даже всхлипнул от избытка чувств. Но в рядах старшеклассников царило совсем другое, куда менее сентиментальное настроение.
- Боже, - простонала Элина, прикрывая лицо рукой. - Это, конечно, очень мило и трогательно, но я сейчас расплачусь от умиления. Серьёзно. Прямо в голос зарыдаю, как младенец. Посмотрите на эту девочку с бантами - она же прелесть. Но лучше бы они пели, чем читали стихи. Это невыносимо.
- Интересно, - задумчиво произнёс Ян, глядя куда-то в потолок, на лепнину и осветительные приборы, и в его голосе звучала какая-то отстранённая, почти философская меланхолия. - Если бы сейчас на школу напали террористы, это считалось бы уважительной причиной для преждевременной эвакуации? Типа, ну, мы же не виноваты - форс-мажор, обстоятельства непреодолимой силы, все дела. Учителя бы нас отпустили по домам?
- Ты ебанутый, - констатировал Глеб после короткой паузы, но в его голосе явственно слышался оттенок восхищения. - Реально. Но я бы на это посмотрел. В смысле, на эвакуацию, а не на террористов. Хотя... ладно, неважно.
- Террористы - это уже слишком, - вмешалась Вика прагматичным тоном. - Давай мыслить реалистичнее. Давайте хотя бы пожарную тревогу. Или короткое замыкание. Или чтобы потолок рухнул в одном месте - не сильно, просто чтобы всех эвакуировали. Или чтобы в столовой прорвало трубу.
- Или чтобы Маргарита Семёновна охрипла и не смогла говорить следующие полгода, - мечтательно предложил Марк. - Хотя нет, это уже из области научной фантастики. Такое только в книгах бывает.
- Да ладно вам, - Макс зевнул, прикрывая рот ладонью, и в его голосе звучала искренняя скука. - Первоклашки на самом деле милые. Вот эта девочка справа, которая с косичками и бантами размером с неё саму, вообще огонь. Посмотрите, как старается, аж глаза зажмуривает. Я бы ей пятёрку поставил за артистизм. И букет ей подарил.
- Ага, - кивнула Элина. - Ещё пара таких линеек, пара лет в этой системе, и она тоже будет мечтать о террористах. Или о том, чтобы школу закрыли на бессрочный карантин.
- У неё уже сейчас такой взгляд, будто она всё понимает, - добавила Вика. - Посмотрите ей в глаза. Там читается: «Зачем я здесь? Что я делаю? Где моя мама?»
После стихов, которые тянулись, казалось, целую вечность, какая-то специально подготовленная группа из средних классов - кажется, седьмого «Б» - показала короткую поучительную сценку про «дружбу, взаимовыручку и тягу к знаниям». Девочка, наряженная в костюм огромной книги из папье-маше, бегала по сцене и что-то пищала. Мальчик в образе глобуса, раскрашенный синей и зелёной гуашью, неуклюже крутился вокруг неё, рискуя свалиться в оркестровую яму. А хор на фоне заунывно пел про «школьные годы чудесные, с книгою, с песней, с мечтой». Ян смотрел на это театральное действо с таким выражением лица, будто наблюдал за хирургической операцией на открытом мозге без наркоза - с застывшей маской ужаса, смешанного с болезненным любопытством. Это было настолько плохо, что становилось почти хорошо.
Потом кто-то из одиннадцатого класса - высокая девушка с длинной косой и приятным голосом - спела песню. На удивление прилично, надо признать, что-то из раннего репертуара «Сплина», переложенное на акустическую гитару. Зал на минуту затих, даже старшаки прекратили перешёптываться. Но к тому моменту, как песня закончилась, внимание аудитории было уже окончательно, бесповоротно и, кажется, навсегда потеряно.
- Минута молчания в честь гимна Российской Федерации! - объявила Маргарита Семёновна замогильным голосом, пытаясь перекричать нарастающий, как снежная лавина, гул голосов. - Я попрошу абсолютной, полной тишины! Проявите уважение к государственным символам!
Зал кое-как затих, но тишина эта была непрочной, как первый лёд на луже - готовая треснуть от любого неосторожного движения.
- И они хотят, чтобы мы проявили уважение к ним, - прошептала Элина уголком рта, не поворачивая головы. - После всего этого цирка с переодеваниями и песнями. Удивительно.
Но было поздно - тишина уже начала трещать по всем швам, расползаться, как старая ткань.
- Смотри, - Глеб пихнул локтем Яна , кивая в сторону девятых классов, которые стояли прямо перед ними. - Громова юбку подвернула. Сантиметров на десять. Сейчас Маргариточка заметит - и начнётся драма.
- А я говорила ей ещё в прошлом году, что этот размер ей откровенно мал, - фыркнула Вика тоном эксперта-модельера. - Но нет, она же упёртая. «Я похудею за лето». Ага, похудела, как же. Только юбка от этого волшебным образом не растянулась. Законы физики, сука, неумолимы.
- Девочки-девочки, - протянул Макс с притворным, наигранным осуждением и поднял указательный палец вверх, изображая строгого моралиста. - Зачем вы так бурно и пристрастно обсуждаете внешность других людей? Это грубо, некультурно, нетолерантно и вообще... как там наша неподражаемая Маргарита изволила выразиться? «Недостойно нашего светлого будущего»!
- Ой, иди ты в жопу со своей политкорректностью, - отмахнулась Вика, даже не обернувшись. - Я просто констатирую объективный факт. У неё юбка сейчас лопнет по швам в самый неподходящий момент, и это будет лучшим, самым запоминающимся моментом всей этой унылой линейки. Я гарантирую.
- Ставлю сотку, что не лопнет, - тут же оживился Марк , вытаскивая из кармана телефон и открывая приложение для заметок. - Рискнём?
- Ставлю двести, что лопнет, и довольно эффектно, - парировал Глеб, сверкая глазами азартного игрока. - Я в это верю.
- Я тоже ставлю на «лопнет», - присоединилась Элина, и в её голосе звучала абсолютная уверенность. - Давайте вести официальный счёт. Устроим тотализатор. Лучший момент этой линейки: громкий и эпичный разрыв юбки Громовой - или момент, когда наша уважаемая завуч навернулась на ступеньке, пока взбиралась на сцену?
- А она что, навернулась?! - Ян резко оживился, и в его глазах впервые за всё утро зажёгся искренний, неподдельный интерес. - Я пропустил! Когда? На какой ступеньке? Она упала лицом или спиной?
- Конечно, ты пропустил, ты в своём репертуаре сидел и медитировал, глядя в стену, - Элина закатила глаза с видом глубочайшего сожаления. - Она зацепилась своим высоченным каблуком за край ступеньки, пошатнулась, взмахнула руками, чуть не улетела носом в оркестровую яму и едва не снесла стойку с микрофоном. Это было великолепно, эпично и очень неловко. Вика успела снять. У неё есть видео.
- Я потом в общий чат скину, - пообещала Вика.- Это надо видеть. Это достойно Оскара в номинации «Лучший акробатический трюк на школьной линейке».
- Тихо! Прекратите этот балаган! - голос Вячеслава Станиславовича сорвался на отчаянный, почти ультразвуковой фальцет, и в актовом зале на несколько томительных мгновений повисла та особенная, звенящая тишина, какая бывает только в школах - когда несколько десятков разгорячённых подростков одновременно осознают, что перешли некую невидимую черту, за которой начинаются настоящие проблемы. - Я кому сказал, одиннадцатый «А»! У меня от вашего галдежа уже левый глаз дёргается с такой амплитудой, что я, кажется, могу передавать азбуку Морзе! Хватит ржать, вы срываете общешкольное мероприятие, а я потом буду стоять перед завучем с видом побитой собаки, объясняя, почему мои дети ведут себя как стадо диких бизонов, впервые увидевших водопой! А это мои дети ! И мне, представьте себе, стыдно! Мне - человеку, который за три года работы в этой школе выработал иммунитет практически ко всему! Но вы умудряетесь пробить даже эту броню!
- Вячеслав Станиславович, ну правда, ну честное слово! - Вика развела руками с тем самым выражением оскорблённой вселенской невинности, которое она репетировала перед зеркалом последние три года и которое сейчас достигло пика своего совершенства. - Мы же не виноваты, что программа такая... захватывающая! Будоражащая воображение! У нас просто эмоции через край, мы не можем их контролировать! Мы очень впечатлительные! Это всё гормоны, честное слово!
- Ельцина, закрой рот, - отрезал он с несвойственной ему резкостью, и его скулы покрылись теми самыми пятнами румянца, которые всегда появлялись, когда он был на грани того, чтобы потерять самообладание. - Ещё одно слово с твоей стороны - и ты лично, в индивидуальном порядке, пойдёшь к директору объяснять, почему твои братья и сëстры ведут себя как сборище неандертальцев, дорвавшихся до красной кнопки. А я пойду следом и буду изображать скорбь. У меня, знаешь ли, диплом филолога, а не актёрское образование, и моих талантов может не хватить на то, чтобы убедительно изобразить праведный гнев. Поняла меня?
Вика демонстративно замолчала и прикусила язык в буквальном смысле - кончик языка оказался зажат между зубами, - но её лицо с изогнутой бровью и той особенной, дерзкой ухмылкой, которая была её фирменным знаком с девятого класса, яснее любых слов говорило: «Да пожалуйста. Хоть к директору. Хоть к министру образования. Хоть в Гаагский трибунал. Мне решительно насрать».
Однако тишина, установившаяся было после этой отповеди, продержалась ровно столько, сколько нужно, чтобы перевести дыхание. Сначала десятые классы, осмелев от того, что одиннадцатые получили нагоняй, а они - нет, начали перешёптываться и обмениваться многозначительными взглядами. Потом кто-то сзади, из сектора девятых, громко хмыкнул - с тем особым, узнаваемым выражением, которое бывает только у людей, свято уверенных, что их не видно за чужими спинами. Затем с другого конца зала раздался приглушённый, но отчётливый смех - кто-то явно не справился с эмоциями. И через минуту зал снова наполнился тем самым неконтролируемым, хаотичным гулом, который заглушал даже усиленный микрофоном голос завуча, всё ещё вдохновенно вещавшей со сцены про «великие традиции нашего учебного заведения», «непревзойдённые успехи прошлых лет» и «новые горизонты, открывающиеся перед подрастающим поколением, которое обязано оправдать возложенные на него надежды».
- Это безнадёжно, - произнёс Вячеслав Станиславович, и в его голосе прозвучала та особенная, глубокая, почти философская обречённость, которая бывает у людей, осознавших тщетность всех своих усилий перед лицом неумолимого хаоса. Он в отчаянии схватился за голову обеими руками и взъерошил волосы так, что они встали дыбом, придавая ему сходство с рассерженным ёжиком, который только что обнаружил, что его запас грибов на зиму экспроприировали белки. - Абсолютно безнадёжно. Вы невозможные люди. Каждый из вас. Я с вами поседею к тридцати годам, и у меня даже спутницы жизни нет, чтобы оценить эту благородную седину, эту серебристую патину возраста на моих висках! Вы об этом подумали? Нет. Вы чудовищные, невыносимые эгоисты, и я с вами состарюсь раньше времени, как портрет Дориана Грея, только без волшебного портрета и без вечной молодости в анамнезе!
- Мы очень стараемся, Вячеслав Станиславович! - радостно и громко отозвался Глеб, сверкая своей фирменной нахальной улыбкой которая могла вывести из себя даже самого спокойного человека, но при этом выглядела настолько обаятельно, что наказывать его за неё не поворачивался язык даже у самых суровых учителей.
- Стараешься ты меня в могилу свести, Ермаков- парировал он без паузы, и его голос приобрёл опасную, обманчиво-дружелюбную интонацию, которая не предвещала ничего хорошего. - И у тебя, надо признать, блестяще получается. Я бы даже сказал - талантливо. Пятёрка по старанию. Двойка по поведению. В твоём табеле это будет выглядеть именно так. А в моём послужном списке - как минимум язва желудка и хроническая мигрень.
- Одиннадцатый «А», подвиньтесь немного назад! - раздался вдруг резкий, скрипучий, как несмазанная дверная петля, голос, и все вздрогнули. Это была Надежда Васильевна - классная руководительница десятого «Б», женщина, которая походила на боевого бульдога в очках с толстыми линзами: приземистая, мощная, с тяжёлой челюстью и таким взглядом, который, казалось, мог прожечь дыру не только в бетонной стене, но и в самой ткани пространства-времени. - У нас совершенно нет места! Вы слишком растянулись по фронту! Вячеслав Станиславович, голубчик, можно ваших немного подвинуть назад, дать детям побольше пространства? У нас тут дышать нечем, честное слово! Мы как сельди в бочке!
- Куда назад?! - тут же взвилась Вика, и её голос зазвенел от искреннего, почти праведного возмущения. - Блядь, вы куда своих пихаете? Тут места вообще нет! Мы и так уже в стену упираемся лопатками! Там ещё немного - и мы начнём в эту стену врастать, как плющ, пускать корни и прорастать в кирпичную кладку! Вы карту местности видели? Геометрию зала оценивали? Архитектурный план смотрели?
- Виктория, следи за языком и выбирай выражения! - шикнул Вячеслав Станиславович, но в его голосе не было ни капли уверенности - он и сам прекрасно понимал, что двигаться действительно некуда, что зал переполнен сверх всякой разумной меры и что требования коллеги, при всём уважении к её педагогическому стажу, были откровенно абсурдны. - Надежда Васильевна, драгоценная моя, душой бы рад пойти вам навстречу, но у нас за спиной - несущая стена, а не портал в Нарнию. Если мы двинемся назад, мы в неё врастём, и тогда школе придётся делать перепланировку, а бюджет, как вы знаете, не резиновый. Может быть, вы своих немного вперёд? Там, я вижу, ещё метра полтора до сцены. И всем сразу станет легче дышать.
- Зато не старый пердун, как у десятого «Б», - заметил Марк, косясь на Надежду Васильевну, которая продолжала сверлить их взглядом, способным расплавить не то что асфальт, а, пожалуй, титан и вольфрам. - Видели её? Она выглядит так, будто её вызвали из могилы специально для этой линейки. Какой-то древнеегипетский ритуал оживления мумий, честное слово. Интересно, она вообще когда-нибудь улыбается? Или это запрещено её религией? Или, может, у неё лицевые мышцы атрофированы за ненадобностью?
- Тихо ты! - шикнула Вика, но при этом сама еле сдерживала смех, закусывая губу так, что та побелела. - Услышит же. У неё слух как у летучей мыши. И взгляд как у снайпера.
- Да ради Бога пусть слышит, - философски пожал плечами Марк, и в его голосе прозвучала безрассудная смелость, которая появляется у людей, когда им уже нечего терять. - Если она улыбнётся хоть раз за весь учебный год - я лично поставлю свечку за её здоровье. Честное слово. В церковь схожу. Куплю самую толстую свечу. Нет - три свечи. За каждую улыбку отдельно.
- Ты в церковь-то хоть раз ходил? - хмыкнул Глеб, не переставая лениво накручивать на палец красную прядь волос.
- Ради такого случая схожу, - не моргнув глазом ответил Марк. - Я принципиальный. И вообще, Вячеслав Станиславович вон тоже страдает от нашей двинутой системы образования, но хотя бы не выглядит как оживший кошмар. У него, знаете ли, есть чему поучиться в плане мимики и эмоционального интеллекта.
- Эй, я всё слышу! - донёсся голос Вячеслава Станиславовича, который, казалось, обладал каким-то сверхъестественным слухом, позволявшим ему вычленять из общего гула даже самые тихие разговоры. - Марк, ещё одно слово про мой внешний вид, мимику или эмоциональный интеллект - и ты будешь читать «Кому на Руси жить хорошо» вслух. Всю поэму от корки до корки, с выражением с комментариями и с анализом композиции. На каждой перемене в течение месяца. Клянусь Некрасовым, я это устрою.
- Молчу, молчу! - Марк поднял руки, сдаваясь с той поспешностью, которая яснее слов говорила: он знает, что их классный руководитель слов на ветер не бросает.
Всю оставшуюся, бесконечную, как заполярная ночь, линейку Ян простоял относительно спокойно, погружённый в свои мысли, которые текли вяло и лениво, как река в засушливое лето. Завуч, Маргарита Семёновна - монументальная женщина в красном костюме, который сидел на ней так, что возникали неловкие ассоциации с пожарной сигнализацией и светофорами, - всё вещала про «светлое будущее», «великие свершения» и «необходимость усердной работы», но её голос сливался в монотонный, убаюкивающий гул, который Ян благополучно пропускал мимо ушей, как пропускают мимо сознания шум дождя за окном. Он думал о том, что этот год - последний. Последняя школьная линейка первого сентября. Последний сентябрь в этих стенах, пропитанных запахом хлорки, мела и чьих-то несбывшихся надежд. И от этой мысли было тревожно и легко одновременно - как стоять на краю высокого обрыва, глядя вниз, на скалы и бурлящее море, и не знать, что лучше: прыгнуть или отступить.
Когда линейка наконец закончилась - после бесконечной череды речей, песен, выступлений первоклассников с колокольчиками и ответного слова одиннадцатиклассников, которое зачитывала какая-то девочка с дрожащим от волнения голосом, - Ян выдохнул с таким облегчением, будто его только что выпустили из одиночной камеры после длительного заключения.
- Наконец-то, - пробормотал он, разминая затёкшую шею и чувствуя, как хрустят позвонки. - Я думал, она никогда не заткнётся. Ещё пять минут - и я бы начал молиться. Я, блядь, атеист со стажем, но для такого случая был готов сделать исключение. Возможно, даже креститься начал бы. За неимением опыта - в произвольном порядке.
- Ты в порядке? - Элина тут же тронула его за плечо, заглядывая в лицо с искренним, неподдельным беспокойством, которое она никогда не умела скрывать. - Ты бледный, как поганка. И молчал всю вторую половину линейки, что для тебя вообще нетипично. Что случилось? Опять давление? Голова кружится? Может, воды?
- В полном порядке, - отмахнулся Ян, на цепляя на лицо кривоватую, но убедительную улыбку, которая давалась ему с трудом, но была достаточно правдоподобной, чтобы от него отстали. - Просто душно. И спать хочу. И есть. И желательно свалить отсюда навсегда. Куда-нибудь, где нет школьных линеек и завучей с их пламенными речами. На необитаемый остров, например. Без связи и интернета. Идеально.
- Ага, «душно», - она сощурилась, поджала губы, явно ему не поверив, но, к счастью, не стала развивать тему дальше. Элина всегда умела чувствовать тот момент, когда лучше отступить и не давить. Это было одним из её главных, неоспоримых достоинств, за которые Ян был ей безмерно благодарен. - Ладно, жертва духоты и душевных терзаний, пошли на классный час. Вячеслав Станиславович уже всех пересчитал и сейчас, судя по выражению его лица, начнёт декламировать Маяковского в воспитательных целях. Или Бродского. Или, не дай бог, Некрасова - у него поэмы длинные, мы тут до ночи застрянем.
- Вячеслав Станиславович, - передразнила её Вика, подстраиваясь под интонацию их классного руководителя, - «если я вас всех сейчас не построю в ровную шеренгу, то клянусь Достоевским, устрою внеплановый диктант на тему "Почему я не умею вести себя на общешкольных мероприятиях и позорю своего многострадального классного руководителя перед всей администрацией"». Серьёзно, мужик - золото высшей пробы. Единственный учитель в этой школе, который не вызывает острого желания перевестись на домашнее обучение.
- Вика, ты опять про его талию будешь? - вздохнул Ян.
- А что? Я просто констатирую объективный эстетический факт. Это не преступление, это искусствоведческая экспертиза.
Вячеслав Станиславович, который действительно методично пересчитывал всех по головам - в третий раз за последние десять минут, потому что двое учеников всё время норовили куда-то исчезнуть, - нервничал и, чуть не потеряв ещё одного по дороге, повёл класс на классный час. Кабинет 11 «А» располагался на третьем этаже, в конце длинного, гулкого коридора, стены которого были украшены стенгазетами и какими-то мотивирующими плакатами, призывающими к знаниям и самосовершенствованию. Пока они поднимались по широкой лестнице с истёртыми тысячами ног ступенями, Ян чувствовал, как напряжение медленно, по миллиметру, отпускает его сведённые судорогой плечи - словно кто-то невидимый ослаблял туго затянутые винты.
Классный час начался с того, что Вячеслав Станиславович раздал всем распечатанные на принтере листки с расписанием - запах свежей типографской краски приятно ударил в нос, смешиваясь с ароматом мела и старой мебели, - а затем присел на край учительского стола, скрестив руки на груди, и обвёл аудиторию взглядом, который был одновременно усталым и каким-то по-отечески тёплым, словно он смотрел не на класс из тридцати человек, а на выводок нашкодивших, но любимых детей.
- Значит так, господа и дамы, а также все, кто находится между этими двумя категориями или за их пределами, - начал он тоном, который яснее слов говорил: «Я вам не лектор и не надзиратель, я вам скорее старший товарищ, который по необъяснимому стечению обстоятельств согласился на эту авантюру под названием классное руководство». - Сразу к делу, без лишней патетики и риторических украшательств, потому что патетики на линейке было столько, что меня до сих пор подташнивает, а я, заметьте, не из слабонервных. Одиннадцатый класс - это ваш последний год в этой богадельне. И это одновременно и триумф, и кромешный ад. Я бы даже сказал - триумфальный ад, если такое понятие вообще существует в природе. У вас на носу Единый государственный экзамен. Это серьёзное испытание, это не та вещь, на которую можно забить болт и надеяться на милость вселенной. Вселенная, как показывает практика, к экзаменам равнодушна. Я сам через это прошёл - и выжил, как видите, даже сохранил относительно приличный вид и ясность рассудка. Но если вы не готовитесь - вам на экзамене станет очень, очень больно. Я вас предупредил. Моя совесть чиста.
При слове «ЕГЭ» Ян почувствовал, как внутри что-то болезненно сжалось, перевернулось и ухнуло вниз, как лифт в шахте с оборванным тросом. Самая настоящая, клиническая аллергия на эту аббревиатуру, честное слово. Если бы можно было покрываться сыпью или задыхаться от одного-единственного слова, он бы уже лежал на полу в анафилактическом шоке и его бы откачивали школьной аптечкой.
- Вячеслав Станиславович, можно вопрос? - поднял руку Глеб, не переставая лениво, методично жевать жвачку и накручивать прядь своих огненно-красных волос на указательный палец. - Чисто гипотетически, в порядке академической дискуссии. Вот если я, допустим, вообще не хочу сдавать этот ваш ЕГЭ. Мне, получается, сразу в окно прыгать? Или существуют какие-то альтернативные, менее радикальные варианты развития событий?
Класс дружно прыснул. Даже те, кто обычно сидел с постными, отстранёнными лицами, не выдержали и расплылись в улыбках. Вячеслав Станиславович тяжело, обречённо вздохнул, подняв глаза к потолку с таким видом, будто просил у высших сил если не немедленного спасения, то хотя бы бутылку хорошего коньяка, спрятанную где-то в недрах учительского стола.
- Ермаков, драгоценный мой, не паясничай, - сказал он, и в его голосе не было ни капли злости - только бесконечная, вселенская усталость, помноженная на иронию и лёгкую, едва уловимую симпатию. - Ты прекрасно, даже блестяще осведомлён о том, что Единый государственный экзамен сдают все. Это государственный стандарт, это система, это данность, с которой мы ничего не можем поделать. Это не я придумал, поверь. Я сам через это прошёл, и, как видишь, выжил. Даже без прыжков в окно. Хотя, признаюсь честно, мысли были.
- А если я пойду не в высшее учебное заведение, а в колледж? - не унимался Глеб, явно получая искреннее, почти садистское удовольствие от процесса. - Мне тогда ЕГЭ не нужен, мне нужен только аттестат об окончании одиннадцати классов. Я консультировался с источниками. Это абсолютно законно.
- Глеб, это твоё неотъемлемое право, - ответил Вячеслав Станиславович, потирая переносицу двумя пальцами жестом человека, который уже предвидит долгий, изматывающий разговор. - Но я всё равно настоятельно, даже настойчиво рекомендую сдавать. На всякий случай. Чтобы у тебя было больше вариантов для манёвра. Жизнь, знаешь ли, штука в высшей степени непредсказуемая. Сегодня ты хочешь в колледж, а завтра - бах, и ты уже ректор университета. Или, что более вероятно, передумаешь и решишь, что колледж - это не твоё.
- Ректор университета? - Глеб картинно приподнял бровь, и его лицо приобрело выражение, которое появлялось у него всякий раз, когда он собирался сказать что-то особенно дерзкое. - Это вы сейчас меня комплиментами задабриваете, Вячеслав Станиславович? Подлизываетесь?
- Это я сейчас пытаюсь до тебя достучаться через толстый, практически непробиваемый слой твоего природного обаяния и показного пофигизма, - парировал он с такой скоростью и лёгкостью, что класс снова взорвался смехом. - Но если серьёзно - сдавай. Хотя бы для того, чтобы я мог спать спокойно и не видеть в кошмарах твою нереализованную гениальность. У меня и без того проблем со сном хватает, поверь.
- Больше вариантов страдать и мучиться, - пробормотал Глеб себе под нос, и Элина, сидевшая через парту, пнула его ногой под столом, целясь точно в щиколотку.
- Вячеслав Станиславович! - руку подняла Марина Соколова, одна из тех причёсанных, идеальных отличниц, которые записывали за учителем каждое слово в тетрадочку, сдавали домашние задания на неделю раньше срока и, казалось, питались исключительно амброзией и нектаром знаний. - А это правда, что в этом учебном году у нас добавится новый, дополнительный предмет? Какая-то проектная деятельность? Я слышала, её вводят во всех школах как федеральный эксперимент.
- Правда, Марина, спасибо за своевременный и уместный вопрос, - кивнул Вячеслав Станиславович, и на его лице отразилось что-то похожее на обречённый энтузиазм выражение, которое бывает у людей, вынужденных исполнять распоряжения начальства, с которыми они не вполне согласны. - С этого года Министерство просвещения вводит обязательный курс проектной деятельности для девятых, десятых и одиннадцатых классов. Это серьёзное, я бы даже сказал, тектоническое нововведение. Вы будете делиться на проектные группы - причём не только внутри своего класса, но и, вполне вероятно, с учениками из параллели. Будете выбирать тему - научную, социальную, культурную, техническую, какую угодно, лишь бы она соответствовала академическим критериям, - и работать над полноценным проектом в течение всего учебного года, от сентября до мая. Но межклассовое взаимодействие, то есть кросс-классовое смешение, начнётся только после Дня здоровья, который состоится в конце октября. До этого момента у вас есть время определиться с темами и сформировать группы внутри класса. А потом уже - общее распределение. Так что у вас есть фора, и я настоятельно советую ею воспользоваться.
- То есть у нас есть время подготовиться и выбрать, с кем работать? - уточнила Вика, и её голос прозвучал подозрительно настороженно, как у человека, который уже начал просчитывать возможные риски.
- Именно так, - подтвердил Вячеслав Станиславович. - Я вам советую уже сейчас, не откладывая в долгий ящик, думать о том, с кем вы хотите работать и над какой темой. Потому что когда начнётся общее распределение, будет поздно метаться. Кто первый встал - того и тапки. Закон джунглей, ничего личного.
- А если мы ни с кем не хотим работать из других классов? - влез Макс, который до этого что-то увлечённо строчил в телефоне. - Если мы хотим работать только своей компанией, без привлечения посторонних лиц?
- Если ваша компания потянет проект по всем необходимым критериям - то ради бога, - кивнул Вячеслав Станиславович. - Но учтите: в группе должно быть не менее трёх и не более шести человек. И тема должна быть нормальной, академически обоснованной. И да, Элина, - он бросил на неё выразительный, почти укоризненный взгляд, - «как выжить в этой школе, не сойти с ума и сохранить остатки психики» - не подойдёт. Хотя, положа руку на сердце, я бы сам с превеликим удовольствием поучаствовал в подобном исследовании в качестве испытуемого.
- А можно мы реально возьмём эту тему? - оживился Глеб, и его глаза загорелись тем самым опасным огоньком, который предвещал очередную порцию дерзостей. - Я бы написал введение: «Актуальность данного исследования обусловлена тем неоспоримым фактом, что уровень стресса у учащихся одиннадцатых классов превышает показатели, зафиксированные у пилотов-испытателей перед первым вылетом на экспериментальном самолёте». И это, кстати, чистая правда! У меня есть ссылки на исследования. Я могу предоставить библиографию.
- Ермаков, - Вячеслав Станиславович поднял руку, призывая к тишине, и его губы дрогнули в усмешке, которая означала, что он оценил шутку, но вынужден её пресечь по соображениям субординации, - если ты напишешь это введением к своей курсовой работе в университете, я лично приду на твою защиту и буду аплодировать стоя. Можешь даже процитировать меня в благодарностях, я разрешаю. Но школа - не университет, и Министерство просвещения, боюсь, твоего тонкого юмора не оценит. Эти люди вообще редко оценивают что-то, кроме собственной значимости и своевременно сданных отчётов.
- Министерство просвещения - это сборище людей, которые давно и прочно забыли, как выглядит живой, настоящий школьник, - пробормотал Глеб.
- Я этого не слышал, - отозвался Вячеслав Станиславович, делая вид, что с преувеличенным вниманием поправляет бумаги на столе. - И вам настоятельно советую делать вид, что вы этого не говорили. На всякий случай. Для сохранения мира и спокойствия в нашем общем доме.
- А когда будет первое родительское собрание? - спросила девочка с последней парты, которую Ян почти не знал - кажется, её звали то ли Аня, то ли Аля, он вечно путал и мучился от этого.
Вячеслав Станиславович поднял глаза к потолку, сделал глубокий, почти медитативный вдох и с выражением лица человека, которого только что попросили спрыгнуть с крыши без парашюта, произнёс:
- Блядь, никогда. Я бы многое отдал - возможно, даже половину своей скромной учительской зарплаты, - чтобы ответить именно так. Но, увы и ах, профессия обязывает, а трудовой договор - вещь суровая. Родительское собрание состоится в конце сентября, ориентировочно двадцать пятого числа. Я заранее предупрежу, напишу в общий чат, раздам бумажные уведомления, может, даже голубей почтовых разведу для надёжности. И, пожалуйста, предупредите своих родителей, что я буду рассказывать не только про ваши прегрешения, но и про ваши достижения. Я не карательный орган. Я не инквизитор. Я просто человек, который хочет, чтобы вы нормально, без лишних потрясений закончили этот год и не опозорили меня перед администрацией. Это, знаете ли, тоже важно для моего душевного равновесия.
Класс засмеялся, но как-то по-доброму, без издёвки. Вячеслав Станиславович умел говорить с ними на равных - молодой, острый на язык, понимающий, - и за это ему прощалось многое из того, что другим учителям не простили бы никогда.
- А что насчёт Дня здоровья? - спросила Элина. - Вы сказали, что проекты начнутся после него. Это когда конкретно?
- В конце октября, - ответил Вячеслав Станиславович. - Традиционный кросс по пересечённой местности, командные соревнования, спортивные активности и всё такое прочее. И да, я тоже там буду, в качестве моральной поддержки и живого примера того, как не надо бегать. Буду стоять на морозе, делать вид, что мне весело, и мечтать о кружке горячего чая с лимоном. Так что страдать будем вместе, как одна большая, несчастная, но невероятно дружная семья.
- Блядь, - с чувством выдохнула Вика, откидываясь на спинку стула так, что та жалобно скрипнула. - Опять этот дурацкий кросс по грязи бегать? Я думала, в одиннадцатом классе нас уже пощадят. Я была наивна, как ребёнок.
- Виктория, рот! - одёрнул её Вячеслав Станиславович, но без особой строгости, скорее по привычке. - Во-первых, выражайся приличнее, ты всё-таки почти выпускница, будущая гордость нации. Во-вторых, никто вас не пощадит. Школа - это бездушная, но отлаженная машина, которая работает по расписанию, невзирая на ваши чувства. Но я обещаю: будет горячий чай, бутерброды и, возможно, даже пирожки с картошкой. Я лично договорюсь со столовой. Как вам такая мотивация?
- Слабая, ничтожная мотивация, - отрезала Вика. - Я буду требовать ещё и шоколадку. Минимум. И печенье. Желательно овсяное.
- Я тебе даже из своей скромной зарплаты куплю шоколадку, если ты пробежишь кросс быстрее, чем в прошлом году, - усмехнулся Вячеслав Станиславович. - У тебя тогда было такое лицо, будто ты готова убить любого, кто встанет между тобой и финишной чертой. Это было... вдохновляюще. Я до сих пор вспоминаю с содроганием и уважением.
- Я была готова убить всех, - подтвердила Вика. - Особенно физрука.
- Физрука все хотели убить, - вставил Глеб. - Это традиция, освящённая веками.
Классный час продлился ещё минут двадцать, и всё это время атмосфера в кабинете была какой-то расслабленной, почти домашней, несмотря на казённые стены и парты с чьими-то инициалами, выцарапанными на столешницах. Вячеслав Станиславович шутил вместе с ними, хамил в ответ на дерзости с той лёгкостью, которая бывает только у людей, чувствующих аудиторию, и делал это так виртуозно, что даже самые едкие реплики звучали дружески. Он был реально с ними на одной волне - и за это его ценили больше всех остальных учителей вместе взятых.
Когда прозвенел долгожданный, спасительный звонок, возвестивший конец первого учебного дня, Ян подорвался с места быстрее всех, едва не опрокинув парту.
- Ну что, дорогие мои дети, будущие выпускники и моя главная головная боль на ближайшие девять месяцев, - сказал Вячеслав Станиславович, собирая разбросанные по столу бумаги и засовывая их в потрёпанный рюкзак, который выглядел так, будто пережил не одну сессию, а возможно, и небольшую локальную войну. - Всем хорошего дня. Завтра жду вас на первом уроке ровно в восемь тридцать, без опозданий, без отговорок и без справок от военкомата. Особенно тебя жду, Сивельский. И тебя, Ермаков . И тебя, Виктория. В общем, всех жду. Кроме тех, кто решит заболеть, - но имейте в виду: справки я проверяю с особым пристрастием, и если подпись врача покажется мне подозрительной, я лично позвоню в поликлинику.
Он сделал паузу, обвёл класс долгим, внимательным взглядом и добавил с кривоватой, но искренней улыбкой:
- Желаю вам не сдохнуть в последнем учебном году, удачи, мои уро... ой, ученики. Почти не оговорился. Всё, валите отсюда, пока я не передумал и не устроил внеплановую контрольную по литературе Серебряного века. А Серебряный век - это, как вы знаете, бесконечен.
Класс грохнул от смеха и начал шумно собираться. Глеб на прощание картинно отсалютовал Вячеславу Станиславовичу, за что получил в ответ снисходительный кивок и тихое, почти интимное: «Иди уже, Ермаков , пока я не вспомнил про твой прошлогодний реферат по "Преступлению и наказанию", в котором ты назвал Раскольникова рэпером, а старуху-процентщицу - его хейтером».
---
Они гурьбой высыпались на школьное крыльца холодный сентябрьский воздух ударил в лицо, прогоняя остатки духоты актового зала. Солнце, выглянувшее из-за туч, заливало школьный двор мягким, золотистым светом, и где-то вдалеке, на футбольном поле за воротами, уже гоняли мяч младшеклассники, радуясь неожиданной свободе.
- Народ, у меня новость, - Ян остановился на крыльце, поправляя лямку рюкзака. - Дима только что написал - он уехал. Какие-то срочные дела у родителей, машина понадобилась. Так что я сегодня пешком.
- О, отлично! - оживилась Элина. - Ты же любишь ходить пешком. Вечно говоришь, что это лучшее время подумать.
- Так и есть, - кивнул Ян. - Я реально люблю. Можно выключить музыку или, наоборот, включить погромче, и просто идти. Никто не мешает. Красота.
- Тогда предлагаю не разбегаться по домам, - Глеб хлопнул в ладоши, привлекая всеобщее внимание. - Время ещё детское. Родители у всех вернутся поздно, я прав?
- Мои только к ночи, - кивнул Ян.
- Мои тоже, - подтвердила Элина.
- У нас с Марком предки на даче до завтрашнего вечера, - добавил Макс, на секунду отрываясь от экрана телефона.
- Моя мама работает до десяти, - пожала плечами Вика. - Так что я свободна, как птица в небесах.
- Ну вот и отлично, - резюмировал Глеб. - Тогда план на остаток дня такой: сначала идём в торговый центр - покупаем Яну фотоаппарат, ради которого мы, собственно, его и мурыжили последние две недели. Потом - книжный, за комиксами, потому что я так и не купил «Хранителей» в новом издании, а это, между прочим, культурное преступление. Потом - едим. Желательно много и вредно. А потом - парк. Если никто не против.
- Не против, - ответили все хором, и компания двинулась в сторону торгового центра, до которого от школы было минут пятнадцать пешком по тихим, обсаженным липами улицам.
В магазине электроники - светлом, просторном, с кондиционером, который приятно холодил разгорячённую прогулкой кожу, - Ян сразу направился к стойке с фотоаппаратами. Консультант, парень лет двадцати пяти с татуировкой в виде змеи на предплечье и серебряной серьгой в ухе, понимающе кивнул и достал с полки несколько моделей, выстроив их в ряд, как солдатиков на параде.
- Мне нужен Nikon, - сказал Ян, оглядывая строй камер. - Зеркалка начального уровня, но чтобы можно было менять объективы и настраивать абсолютно всё вручную. Никакой автоматики.
- Тогда смотри Nikon D3500, - подал голос Макс, не отрываясь от телефона. - Я читал обзоры, сравнительные тесты и отзывы. Лучшее соотношение цены и качества для новичков. И он лёгкий - не устанешь таскать с собой целый день.
- Слушай Макса, - поддержал Глеб, лениво разглядывая витрину с наушниками. - Он в технике реально шарит, хоть по нему и не скажешь. Выглядит как человек, который не может разобраться в тостере, а на деле - ходячая энциклопедия.
- Эй! - возмутился Макс, но как-то без огонька. - Я вообще-то полезный член общества. Просто не люблю выпендриваться своими знаниями.
- Ты полезный, - примирительно сказал Глеб. - Просто у тебя выражение лица такое, будто ты сейчас заснёшь. Это контрастирует с твоими энциклопедическими знаниями.
Ян ещё пару минут крутил камеру в руках, оценивая, как она ложится в ладонь, проверял меню, прицеливался в воображаемый кадр, прищуривая один глаз, и в итоге удовлетворённо кивнул.
- Беру Nikon D3500. Он реально удобный, лёгкий и понятный. Спасибо, Макс.
- Обращайся, - Макс на секунду поднял голову и даже изобразил некое подобие улыбки.
Через десять минут они вышли из магазина, и Ян бережно прижимал к груди картонную коробку с новеньким фотоаппаратом, чувствуя странное, почти забытое удовольствие от обладания вещью, которую он купил сам, на свои собственные деньги которое он честно заработал за лето в онлайн подработках . Это было маленькое, но важное достижение.
- Теперь в книжный! - скомандовала Вика, и они направились на второй этаж, где располагался большой книжный магазин с отдельным, довольно обширным отделом комиксов и графических романов.
В книжном пахло бумагой, типографской краской, кофе из встроенной кофейни и трудноопределимым запахом, который бывает только в хороших книжных магазинах. Ян всегда чувствовал себя в таких местах спокойно, как будто попадал в параллельное измерение, где не существовало ни школы, ни оценок, ни отцовского холодного, расчётливого гнева. Элина сразу направилась к стеллажам с современной прозой, Вика - к фэнтези, близнецы - к научно-популярной литературе, а Глеб и Ян застряли в отделе комиксов, перебирая корешки и обмениваясь мнениями.
- Смотрите! - Глеб схватил с полки толстый том в мягкой обложке с культовым смайликом, залитым кровью. - «Хранители» Алана Мура, новое издание! Я читал обзоры - перевод полностью переработали, бумагу улучшили, добавили бонусные материалы. Беру, не глядя. Это святая классика.
- А вот «Песочный человек. Прелюдии и ноктюрны» Нила Геймана, - Ян указал на книгу в тёмной, почти чёрной обложке с изображением Морфея, Повелителя Снов. - Первый том. У меня такого ещё нет. Давно хотел начать.
- Бери, не думая, - авторитетно сказал Глеб, переворачивая книгу и читая аннотацию на задней обложке. - Гейман - это база. Если не прочитал «Песочного человека», считай, что ты вообще не разбираешься в комиксах. Тебе любой гик скажет то же самое.
- А «Сага» Брайана К. Вона? - спросил Марк, подходя к ним с двумя толстыми книгами по астрофизике под мышкой. - Я слышал, это офигенная космическая опера. Там про семью, которая пытается выжить посреди бесконечной галактической войны.
- «Сага» - настоящая пушка, - подтвердил Глеб. - Но там много томов, и серия ещё не закончена. Если хочешь начать - бери первый том. Я сам на неё засматриваюсь.
- Я, пожалуй, возьму «Сквозь снег», - сказала Вика, появляясь из-за стеллажа с книгой в руках. - Антиутопия про поезд, который несётся сквозь вечную зиму. Графика мрачная, атмосфера гнетущая, сюжет - огонь. И ещё «Бумажные девушки» того же автора - говорят, очень крутая ностальгическая фантастика про восьмидесятые. Я читала ознакомительный фрагмент - затягивает с первой страницы.
- А я нашла «Мауса», - Элина подошла с комиксом, который держала почти благоговейно, двумя руками. - Ян, ты его хотел. Вот, держи. Единственный графический роман, получивший Пулитцеровскую премию.
Ян взял книгу и провёл пальцами по обложке. Чёрно-белая графика, мыши с огромными, испуганными, почти человеческими глазами, коты в нацистской форме с дубинками - от одного вида пробирало до мурашек, до холодка между лопаток.
- Спасибо, - сказал он тихо, почти шёпотом. - Это реально важная книга. Арт Шпигельман написал её про своего отца, прошедшего Холокост. Тяжёлая, но гениальная вещь.
- Серьёзно? - удивился Макс. - Комикс получил Пулитцера?
- Единственный в истории, - кивнул Ян. - И заслуженно.
Они ещё около получаса бродили между стеллажами, споря о том, какой комикс стоит взять, а какой - отложить до следующего раза. В итоге каждый выбрал что-то по душе. Глеб взял «Хранителей» Алана Мура и первый том «Песочного человека» Геймана. Ян - «Мауса» Арта Шпигельмана и «Сквозь снег». Вика - «Бумажных девушек» и тоже «Сквозь снег» за компанию. Марк и Макс - по первому тому «Саги» Брайана К. Вона и научно-популярные книги по астрофизике. Элина выбрала «Американских богов» Нила Геймана - толстый роман в мягкой обложке, который она тут же прижала к груди, как самую драгоценную вещь в мире.
- А теперь - есть, - заявил Глеб, когда они вышли из книжного с объёмными пакетами. - Я умираю с голода. Готов съесть собственный рюкзак вместе с учебниками.
- Шаурма? - предложил Марк.
- Шаурма, - единогласно решили все, и это слово прозвучало как приговор.
В киоске на углу парка, где работал усатый мужчина с золотым зубом и руками, которые двигались с отточенной годами скоростью, они взяли шесть огромных порций шаурмы, истекающих чесночным соусом, горячим жиром и соком свежих овощей. Устроились на деревянных лавочках под старыми раскидистыми липами, которые ещё не начали желтеть. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в нежные розово-оранжевые тона, и в парке было на удивление тихо - только где-то вдалеке лаяла собака, да слышался детский смех с игровой площадки, и шуршали листья под ногами редких прохожих.
- Хороший день, - сказала Элина, доедая шаурму и вытирая пальцы бумажной салфеткой. - Я реально рада, что мы не разбежались по домам сразу после школы. Иногда полезно просто вот так сидеть, есть и болтать ни о чём.
- Я тоже, - кивнул Ян, запивая еду колой. - Спасибо, что пошли со мной за фотоаппаратом. Я без вас, честно говоря, ещё неделю бы сомневался и мучился выбором.
- Ты чего, это же святое, - отмахнулся Глеб, закидывая ноги на спинку соседней лавочки. - Мы команда. Если кому-то нужно купить фотоаппарат - мы идём все. Если кто-то ищет комиксы - мы идём все. Если кто-то умирает с голода - мы идём есть все вместе. Это наш незыблемый закон, как законы физики.
- Кстати, о физике и прочих науках, - Марк откинулся на спинку лавочки и закинул ноги на колени брату, за что получил ленивый, но чувствительный шлепок. - Что думаете насчёт проектной деятельности? Реально будем работать своей компанией?
- Конечно, - твёрдо сказала Вика, стряхивая крошки с колен. - Нас ровно шестеро. Это идеальный, математически выверенный состав для группы. Никого чужого не нужно. Сами выберем тему, сами распределим задачи, сами всё сделаем. Никаких одиннадцатых - то есть никаких других одиннадцатых, - никаких межклассовых взаимодействий. У нас есть время до октября, чтобы всё продумать.
- А тему какую? - спросила Элина, задумчиво глядя на закатное небо. - Я, если честно, пока без конкретных идей. Но хочется что-то живое, настоящее, а не очередную скучную тему про фотосинтез.
- Может, что-то по литературе? - предложил Глеб. - Вячеслав Станиславович будет куратором, если тема гуманитарная. А он - единственный учитель, с которым реально можно работать без острого желания повеситься на турнике. Мы ему про подростковый стресс - он только за. Помнишь, он сказал, что сам бы поучаствовал?
- Или по психологии, - добавила Элина. - Что-то про подростковый стресс и учебную нагрузку. Типо «Влияние академической нагрузки на эмоциональное состояние учащихся одиннадцатых классов в период подготовки к ЕГЭ». Звучит солидно, актуально, и у нас у всех есть личный опыт. Мы можем провести опрос, собрать статистику, сделать диаграммы.
- Тема - огонь, - поддержал Глеб. - И Вячеслав Станиславович точно согласится быть куратором. Он сам говорил, что ему интересно. Может, даже поможет с литературой по теме.
- Можно попробовать, - кивнул Ян, задумчиво глядя на свой новый фотоаппарат. - Но это надо обсудить с ним отдельно, не на уроке. Может, после литературы завтра подойти.
Они ещё немного посидели в парке, глядя на закат, который медленно догорал над крышами домов, и болтая о школе, о планах на выпускной, о том, как Вика уже мысленно примеряет чёрное шёлковое платье с открытой спиной, а Элина - длинное изумрудное и закрытое как у французских актрис. Обсуждали Вячеслава Станиславовича и его тонкую, изящную талию, которая не давала Вике покоя. Обсуждали Даниила Романовича и его пугающую, инквизиторскую требовательность, от которой у Марка до сих пор дергался глаз при слове «синус». Обсуждали будущие экзамены и то, как мало времени осталось до конца года - всего девять месяцев, которые пролетят быстрее, чем кажется.
Когда начало темнеть, они нехотя поднялись с лавочек, разминая затёкшие ноги.
- Ладно, народ, - сказал Глеб, потягиваясь и хрустя суставами. - Пора по домам. Завтра в школу, и, как сказал наш глубокоуважаемый классный руководитель, нам желательно не сдохнуть по дороге к знаниям. Нам ещё выпускной гулять.
- Постараемся, - усмехнулся Ян. - Спасибо за день. Реально. Вы лучшие.
Они обнялись на прощание всей компанией - сбитой в единый, неразрывный организм, - и разошлись по домам. Глеб, Марк и Макс свернули налево, в сторону жилого комплекса с высокими башнями. Элина и Вика - направо, к остановке автобуса. А Ян остался один и медленно побрёл через парк, вдыхая прохладный вечерний воздух, пахнущий прелой листвой и осенью.
Он любил вот так идти пешком - одному, с музыкой в наушниках или без неё, - когда никто не трогает, никто не дёргает и можно просто думать. Сегодня был хороший день. Нет - сегодня был отличный день. И пусть впереди маячили ЕГЭ, проекты, родительское собрание и прочие неизбежные ужасы последнего учебного года - прямо сейчас, в этот конкретный момент, всё было хорошо.
Он прижимал к груди коробку с новеньким Nikon D3500 и пакет с комиксами - «Маус» и «Сквозь снег» которые приятно оттягивали руку, - и чувствовал странное, почти забытое спокойствие. Родители вернутся только к ночи. Можно будет спокойно заварить чай, забраться в кровать и начать читать. А завтра - новый день. Новые уроки. Новые проблемы. Но сегодня - сегодня был хороший день. И это уже кое-что. Это было самое настоящее, неподдельное счастье - то, которое состоит из мелочей. Из правильно выбранной камеры,долгожданного комикса,смеха друзей на лавочке в парке. Из того, что ты не один. И из того, что последний год только начался, и впереди ещё целая жизнь.