глава 4

Глава 4.

Если бы Яна спросили, каким одним словом он мог бы описать сентябрь, он бы, не задумываясь, ответил: «Выжил». Не «отличник», не «молодец» и не «старательный ученик» - хотя всё это, как ни странно, тоже было правдой, - а именно «выжил». Потому что сентябрь в одиннадцатом классе - это не месяц, это полоса препятствий, замаскированная под учебный процесс. Ты просыпаешься первого сентября с мыслью, что впереди целый год, а потом - бах, - и вот ты уже стоишь в начале октября, оглядываешься назад и думаешь: «Господи, как я вообще это пережил? Кому поставить свечку за своё чудесное спасение?»

Сентябрь пролетел как реактивный самолёт над головой: ты только услышал гул, а он уже скрылся за горизонтом. И Ян был искренне благодарен Вселенной за то, что дожил до октября. Да, он всё ещё считал себя атеистом и он принципиально не верил в высшие силы и прочую эзотерическую лабуду. Но когда дело касалось выживания в школе, он допускал, что кто-то там, наверху, возможно, присматривает за ним. Возможно, даже с некоторым интересом. Потому что иначе объяснить тот факт, что он до сих пор не сошёл с ума, не вылетел из школы и не был убит собственным отцом, было решительно невозможно.

Учёба давалась ему легко. Что там говорить - давалась она ему блестяще. Ян вообще не понимал людей, которые жаловались на школьную программу. Серьёзно, что там сложного? Прочитал параграф, запомнил основные тезисы, выдал их на уроке с умным видом - и всё, пятёрка у тебя в кармане. Это же не квантовая физика.л Это школьная программа, которую, кажется, специально составляют так, чтобы даже самый средний ученик мог её осилить, если, конечно, он не проводит все уроки, тупо пялясь в телефон. Собственно, Ян не понимал, почему его называют отличником, - он просто делал то, что требовалось. . Если это называется «отличник», то остальные, простите, чем занимаются? Спят с открытыми глазами? Медитируют на доску? Ждут, пока знания сами телепортируются в голову?

С поведением, конечно, всё обстояло несколько сложнее. Ян знал, что его поведение - не сахар. Не то чтобы он специально нарушал дисциплину. Просто иногда - ну, хорошо, часто, - он не мог удержаться от саркастичного комментария. Или от едкой реплики в адрес особо тупого одноклассника. Или от того, чтобы не послать кого-нибудь куда подальше, когда этот кто-то начинал откровенно нарываться. Но разве это преступление? Разве честность и прямолинейность - это нарушение? Если да, то Ян был неисправимым рецидивистом.

Родительское собрание, состоявшееся двадцать пятого сентября, он ждал с некоторой - нет, с изрядной - долей тревоги. Отец, как всегда, отправился в школу с видом человека, которого ведут на расстрел. Мать осталась дома - у неё была очередная мигрень, которая, по странному совпадению, всегда случалась именно в те дни, когда нужно было куда-то идти. Ян сидел дома и морально готовился к худшему. Он представлял, как Вячеслав Станиславович, смущённо покашливая, рассказывает родителям о том, что их сын, конечно, умный, но ведёт себя как маленький диктатор с комплексом превосходства. Как старая географичка, строчит на него телегу в дневник или как завуч, Маргарита Семёновна, с её вечным красным костюмом и лицом человека, который только что хлебнул уксусу, вызывает отца на отдельный разговор.

Но случилось самое настоящие библейское чудо из тех, что заставляют даже закоренелых атеистов задуматься о существовании высших сил. Вячеслав Станиславович, этот святой человек с божественным чувством юмора и светло-каштановыми волосами, буквально восхвалял Яна перед отцом. Нет, серьёзно. Он говорил о его успехах так, будто Ян - это юный Ломоносов, который вот-вот изобретёт что-то грандиозное и прославит школу на весь мир. Об успеваемости - только в превосходной степени. Об отметках - только с придыханием. О домашних заданиях - только с уважением. «Ян - один из лучших учеников в классе, - говорил он, и Ян, который подслушивал этот разговор через приоткрытую дверь учительской, чувствовал, как у него краснеют уши. - У него блестящие результаты по всем предметам, всегда готов к урокам, активно участвует в обсуждениях. Это редкий случай, когда ученик действительно заинтересован в знаниях, а не просто отсиживает часы».

Про поведение Вячеслав Станиславович сказал только одну фразу - и сказал её таким тоном, что даже самый строгий родитель не смог бы придраться: «Ну, знаете, подростки - они все иногда проявляют характер. Ян - живой, активный, он не боится высказывать своё мнение. Это, конечно, не всегда удобно для учителей, но, поверьте, лучше так, чем если бы он молчал и ничего не делал». И всё. Никаких жалоб. Никаких кляуз и «ваш сын позорит школу». Отец после собрания был на удивление спокоен. Даже, кажется, доволен - насколько вообще может быть доволен человек, чьё лицо вечно напоминает застывшую маску из гранита, высеченную скульптором, который не знал, что такое улыбка. Он ничего не сказал Яну - ни плохого, ни хорошего. Просто молча прошёл в свой кабинет и закрыл дверь. Но он хотя бы не поднял руку. И это уже было маленькой победой. Ян мысленно поставил Вячеславу Станиславовичу пожизненную пятёрку и звание «Лучший классный руководитель всех времён и народов, галактик и вселенных». Если бы существовала премия «Оскар» для учителей, он бы лично заполнил заявку.

Так что сентябрь прошёл... весьма приемлемо. Ян даже пару раз поймал себя на мысли, что он, кажется, начинает получать что-то похожее на удовольствие от учёбы. Хотя нет. Не от учёбы. От школы, от того, что там были его друзья,его компания, Вячеслав Станиславович, который умудрялся вести уроки так, что даже самые скучные темы начинали звучать почти интересно. И даже День здоровья, которого Ян ждал с конца августа, - был не просто обязательным спортивным мероприятием, а своего рода кульминацией всего этого первого, разгонного месяца.

Он ждал его с особым, почти садистским нетерпением. Не потому, что любил спорт. Спорт он ненавидел. Особенно когда этот кросс проходил по грязи, в промозглую погоду, под серым, низким небом, которое, казалось, вот-вот рухнет тебе на голову. Но день здоровья был особенным днём. Это был ежегодный бенефис Вики Ельциной - девушки, которая ненавидела бег так, как нормальные люди ненавидят бюрократию, налоги и рекламу в середине фильма. Ян ждал этого дня, представляя, какое лицо будет у Вики, когда она встанет на стартовую линию. Он уже мысленно сохранял это выражение в свою коллекцию «самых смешных моментов года» и предвкушал, как будет вспоминать его до самого выпускного. Злое, перекошенное, с поджатыми губами и горящими глазами - такое лицо, с которым обычно идут не на кросс, а как минимум на войну. С особо ненавистным противником. С врагом, которого ты мечтаешь уничтожить голыми руками. И если честно - Ян был бы не против заплатить деньги, чтобы увидеть это лицо ещё раз.

И вот этот день настал.

Погода, прямо скажем, не задалась. Если бы существовала премия «Самая отвратительная погода для спортивного мероприятия на открытом воздухе», сегодняшний день взял бы её с разгромным отрывом от ближайших конкурентов. Небо - серое, низкое, тяжёлое, - нависало над полем, как бетонная плита, которую кто-то забыл закрепить, и теперь она висела буквально на волоске от того, чтобы рухнуть вниз и погрести под собой всё живое. Тучи, плотные, мрачные, многослойные, не позволяли солнцу даже намёком обозначить своё присутствие где-то там, за этой бесконечной пеленой. Воздух был прохладным, влажным, пропитанным осенней сыростью, которая пробирается под одежду, оседает на коже холодной испариной и заставляет мечтать о горячей ванне, пледе и чашке чая с чем-нибудь согревающим. А это поле! - представляло собой форменное безобразие. На прошлой неделе шли затяжные дожди, - и теперь земля превратилась в вязкое, чавкающее месиво, в котором ноги утопали по щиколотку, а кроссовки мгновенно набирали по килограмму грязи каждая. Подскользнуться здесь было проще, чем выучить таблицу умножения. Достаточно было просто не так поставить ногу, и ты уже летел лицом в грязь, как заправский ныряльщик, только без бассейна, и без надежды на чистое полотенце.

Ян приближался к полю, где ежегодно проводились праздники в честь Дня здоровья, и уже издалека слышал гул голосов - этот ни с чем не сравнимый шум, который бывает только тогда, когда несколько сотен школьников собираются в одном месте. Ученики с первого по одиннадцатый класс толпились на поле, разбившись на группы, и всё это напоминало гигантский, хаотичный муравейник, в котором каждый муравей куда-то бежал, что-то кричал и отчаянно размахивал руками. Кто-то уже разминался - делал наклоны, приседания, махи руками, - изображая из себя профессионального спортсмена перед Олимпиадой. Кто-то стоял с обречённым видом, завернувшись в куртку и мечтая только об одном: чтобы всё это поскорее закончилось. А кто-то громко обсуждал предстоящие состязания, делая ставки и заключая шуточные пари.

Ян высматривал свой класс, щурясь и вглядываясь в толпу. Ветер трепал волосы, забирался под воротник худи, и парень уже начинал жалеть, что не надел шапку. Он обвёл взглядом поле - группы учеников, учителей с планшетами, физруков со свистками, - и наконец заметил знакомую шевелюру. Вернее, то, что когда-то было знакомой шевелюрой. Глеб. Стоял в центре небольшой группы и выглядел так, будто только что сбежал со съёмок аниме про киберпанк. Его волосы - которые он красил в красный цвет . Стали Ядовито-зелёным , кислотным, вырвиглазным цветом, который, казалось, светился сам по себе, без всякой помощи солнца. Это было настолько ярко, настолько неожиданно и настолько... Глебово, что Ян на секунду зажмурился, а потом, не сдержавшись, расхохотался.

- Блядь, Глеб, - пробормотал он себе под нос и направился к компании. - Ты реально это сделал.

Но подойдя ближе, он понял, что ситуация несколько напряжённее, чем он ожидал. Глеб стоял, вцепившись одной рукой в шиворот какого-то пацана, и орал на него так, что слышно было, наверное, на другом конце поля. Его лицо - обычно лениво-спокойное, с вечной полуулыбкой, - сейчас было искажено яростью. Ноздри раздувались, глаза метали молнии, а пальцы, сжимавшие ткань чужой куртки, побелели от напряжения.

Рядом с Глебом по обе стороны стояли Марк и Макс - в одинаковых позах, с одинаковыми выражениями лиц, которые яснее слов говорили: «Если что - мы вмешаемся. Мы не хотим вмешиваться, но если придётся - мы готовы». Они были как два молчаливых телохранителя, которые ждали только сигнала. Вика стояла чуть позади, скрестив руки на груди, и её лицо - прекрасное, надо сказать, лицо, даже в гневе, - выражало смесь ярости и ледяного презрения. Элина держала её под руку и что-то тихо, успокаивающе говорила, но Вика, кажется, не слышала.

Пацан, которого держал Глеб, был Антоном из десятого «В». Ян вспомнил его - мелкий, щуплый, с вечно недовольным лицом и комплексом неполноценности, который он компенсировал тем, что пытался задирать тех, кто не мог дать сдачи. Сейчас он выглядел откровенно жалко: втянул голову в плечи, но при этом продолжал ухмыляться мерзкой и липкой ухмылкой, которая бывает только у людей, уверенных в своей безнаказанности.

- Что произошло? - спросил Ян, подходя ближе и становясь рядом с Викой.

- Этот мудак, - Вика кивнула на Антона, и её голос дрожал от едва сдерживаемой ярости, - решил, что можно просто так подойти и начать оскорблять меня без причины. Подошёл, оглядел с ног до головы и сказал: «Ну что, Ельцина, ты так вырядилась, что тебя можно спутать со шлюхой на трассе». Я вообще-то в спортивной форме, Ян. В обычной спортивной форме. В штанах и кофте. Я даже не накрашена! У меня даже ресницы не накрашены! О каких шлюхах вообще идёт речь?!

- И ты его ещё не ударил? - Ян посмотрел на Глеба.

- Я как раз собирался, - процедил тот, не разжимая пальцев на воротнике Антона. - Ещё секунда - и он бы у меня улетел вон в ту лужу. Вместе с зубами.

И тут Антон - то ли от страха, то ли от врождённой тупости, то ли от уникальной комбинации этих двух факторов, помноженной на отсутствие инстинкта самосохранения, - снова открыл рот и выдал такое, что даже Ян, привыкший к школьному хамству, на секунду опешил.

- А чё ты мне сделаешь, Глеб? - Антон ухмыльнулся, и его ухмылка стала ещё отвратительнее. - Ьвоя Ельцина - реально шлюха. Я слышал, она уже с половиной школы переспала. И ты такой же - ходишь за ней, как комнатная собачка, виляешь хвостом и ждёшь, когда она тебе кость бросит. Что, даёт иногда за хорошее поведение? Или ты просто в очереди стоишь? Слышал, там целая запись - на месяцы вперёд расписано.

Вот теперь молчать было нельзя. Это был момент, когда шутки заканчивались и начиналось что-то совсем другое. Глеб дёрнулся вперёд, занося кулак, и его лицо превратилось в маску холодной, расчётливой ярости - такой, от которой даже у самых смелых подкашивались колени, - но Ян оказался быстрее.

Он сделал шаг вперёд и буквально вклинился между Глебом и Антоном и просто встал. Но встал так, что Антон, который был выше его на полголовы, вдруг сжался и отступил на шаг.

- Слушай сюда, Антон, - произнёс Ян, и его голос был тихим - почти шёпотом, - но в нём звенела сталь, которая заставляет людей замолкать и прислушиваться. - Ты сейчас стоишь здесь и разеваешь свой поганый рот, даже не понимая, насколько ты близок к тому, чтобы отсюда уехать на скорой. Причём уехать не от того, что тебя кто-то ударит, - нет, я не позволю Глебу тебя ударить. По твоему лицу блядь видно что ты именно этого и хочешь. Мелкий, завистливый, убогий человечек, который ничего из себя не представляет, и поэтому ты пытаешься испортить жизнь тем, кто хоть что-то из себя представляет. Это базовый учебник по психологии неудачников. Думаешь, что если ты спровоцируешь нас на драку, у нас будут проблемы? Или ты думаешь что нас дисквалифицируют, вызовут к директору, позвонят родителям? Да, возможно. Но знаешь, что будет с тобой? кое-что похуже.

Он сделал паузу, и в этой паузе было больше угрозы, чем в любых словах.

- Я лично сделаю так, что твоя жизнь в этой школе превратится в ад. Не физический ад - физическое насилие это слишком просто и неинтересно. Я говорю о социальном аде. О том аде, в котором ты станешь изгоем. станешь никем. И это, поверь, гораздо страшнее, чем пара синяков. Синяки заживают. А репутация - нет. Особенно в школе. когда ты - младшеклассник, а я - выпускник с идеальной успеваемостью и связями среди учителей. Теперь ты понял, с кем связался? Или тебе нарисовать схему?

Антон побледнел. Его лицо, до этого искажённое наглой ухмылкой, теперь напоминало маску из папье-маше - бледную, неестественную, с трясущимися губами и бегающими глазами. Он что-то пробормотал - то ли извинение, то ли ругательство, - но Ян уже не слушал. Глеб разжал пальцы и отпустил его, и Антон, пошатываясь, попятился назад, едва не споткнувшись о собственную ногу.

Именно в этот момент к ним подошёл Вячеслав Станиславович.

Он появился как всегда неожиданно - материализовался из толпы, словно у него была способность телепортироваться в те моменты, когда его подопечные больше всего нуждались в нём или, наоборот, когда они собирались совершить что-то, что могло бы его расстроить. Вид у него сегодня был совершенно не учительский. Никакой рубашки, которую Вика так любила разглядывать. Никаких чёрных джинсов и пиджака, перекинутого через предплечье. Сегодня Вячеслав Станиславович был одет так, что его можно было бы принять за школьника - старшеклассника, который немного не рассчитал с дресс-кодом. Чёрное худи с капюшоном, который он накинул на голову, спасаясь от промозглого ветра. Из-под худи выглядывал край белой хлопковой футболки. Спортивные широкие штаны свободного кроя. На ногах - кроссовки, забрызганные грязью. Светло-каштановые волосы, обычно уложенные в лёгком художественном беспорядке, сегодня были примяты капюшоном и торчали в разные стороны, лишённые даже намёка на укладку. В руках он держал лист бумаги с фамилиями учеников, который трепал ветер, и вид у него был такой, будто он только что проснулся и сразу пошёл сюда, забыв посмотреть в зеркало.

- Антон, - произнёс он, и его голос прозвучал на удивление холодно и жёстко, без привычных ироничных ноток, без всего того, что делало его Вячеславом Станиславовичем. - Я стоял в пяти метрах и слышал каждое слово, которое ты произнёс в адрес моей ученицы. Я слышал, что ты сказал про неё. слышал, что ты сказал про Глеба. И я, честно говоря, сейчас испытываю огромное искушение закрыть глаза и сделать вид, что я ничего не видел, когда Глеб собирался тебе врезать. Потому что ты этого заслуживаешь. Заслуживаешь хорошего, крепкого удара в челюсть. Но я - учитель. И я не могу этого допустить. Поэтому я говорю тебе следующее: ты сию секунду отправляешься к своему классу и не приближаешься к моим ребятам. Если я увижу тебя ближе чем в ста метрах от них - я лично пойду к директору и напишу докладную. И поверь, в этой докладной будет описано всё. В мельчайших подробностях.Ты меня понял? Или тебе нужно повторить медленнее?

Антон что-то пробормотал, не поднимая глаз, и быстро, почти бегом, ретировался в сторону своего класса, спотыкаясь о кочки и едва не падая в грязь. Вячеслав Станиславович проводил его взглядом, потом повернулся к своей компании и тяжело вздохнул как человек, который только что предотвратил маленькую войну и теперь нуждается в отпуске.

- Ну что, орлы, - сказал он уже мягче, но всё ещё с нотками укоризны в голосе, - я понимаю, что он спровоцировал вас. Итак что не буду читать вам нотации о том, что нужно быть выше этого, потому что я сам не уверен, что был бы выше этого на вашем месте. Но, пожалуйста - пожалуйста, - в следующий раз, если такой будет, просто подойдите ко мне. Хорошо? Это моя работа - разбираться с такими, как он. Я, между прочим, неплохо справляюсь. Дайте и мне шанс проявить себя.

- Вы отлично справляетесь, Вячеслав Станиславович, - сказала Вика, и её голос всё ещё дрожал, но уже не от ярости, а от благодарности. - Спасибо.

- Не за что, - он отмахнулся. - А теперь - строимся в ряд. Нас уже ждут. И да, Ермаков мне нравится твой новый цвет. Очень... жизнерадостный. Ты похож на салатовый светофор.

- Это был комплимент или оскорбление? - уточнил Глеб.

- Я пока не решил, - ответил Вячеслав Станиславович и отвернулся, пряча улыбку.

Они построились в ряд - Вика, Глеб, Макс, Марк, Элина, Ян, - плечом к плечу, и сразу же начали переговариваться, потому что молчание было не их форматом. Это было выше их сил.

- Вы видели эту Настю из параллели? - Вика кивнула куда-то в сторону, и её лицо, только что начавшее расслабляться после инцидента с Антоном, снова исказила гримаса лютой, почти первобытной ненависти. - Вон она стоит. Видите? Смотрит на меня. УЛЫБАЕТСЯ. Я хочу разорвать её на части. Вырвать ей волосы - все, до последнего, - а то, что останется, втоптать в грязь. У нас с ней война с первого класса. Она мне тогда куклу сломала. Куклу, понимаете? Мою любимую куклу, которую мне подарила бабушка! Я до сих пор не простила и никогда не прощу так что я собираюсь мстить ей до конца своих дней.

- Успокойся, Вика, - Элина взяла её под руку, пытаясь утихомирить. - Она просто стерва, а ты выше этого.

- Выше? - Вика фыркнула с таким презрением, что можно было заморозить воду. - Я на дне Марианской впадины. И с этого дна я собираюсь дотянуться до её волос, схватить покрепче и дёрнуть очень сильно. Да так, чтобы она улетела в стратосферу.

Ян проследил за взглядом Вики. Настя - брюнетка с длинными, идеально уложенными волосами, которые даже в такую погоду выглядели так, будто она только что вышла из салона красоты, с карими глазами, в которых светилось что-то такое, от чего сразу хотелось проверить, на месте ли твой кошелёк и не подписал ли ты случайно договор с дьяволом, - стояла в окружении своей свиты и смотрела прямо на Вику.С выражением лица, которое яснее слов говорило: «Я лучше тебя, и мы обе это знаем». Её подружки - такие же стервы, только рангом пониже, - перешёптывались и бросали косые взгляды в сторону их класса.

- Она успела повстречаться буквально со всеми парнями из школы, - продолжила Вика, сверля Настю взглядом, - и с каждым рассталась со скандалом. Она - эмоциональный вампир. Красивая, да. Не буду врать - она даже очень красивая. Но внутри - гнилая. Как фрукт, который снаружи блестит, а внутри - плесень. Я знаю её с первого класса. Мы учились в одном классе до восьмого, а потом её перевели в параллель. И с тех пор мы соперничаем. Во всём. В учёбе. В спорте. Это личное, Ян. Ты не понимаешь.

- Я понимаю, - сказал Ян, хотя на самом деле не понимал. Женские войны были для него тёмным лесом. Но он знал, что лучше не спорить с Викой, когда она в таком состоянии.

- Ладно, Настя подождёт, - вмешался Глеб, хлопая в ладоши и привлекая всеобщее внимание. - Сейчас у нас другая задача. Мы должны выиграть этот чёртов День здоровья. Не для учителей и не для галочки , а для себя. Чтобы доказать всем этим параллельным, что одиннадцатый «А» - лучший. Потому что мы и есть лучшие. Так, все сбились в круг. И остальные одноклассники тоже. Давайте обсудим стратегию.

Они сгрудились в кружок - вся компания плюс ещё несколько человек из класса, включая Марину Соколову, которая нервно теребила рукав своей спортивной кофты. Глеб, встав в центр круга, начал раздавать указания с видом полководца перед решающим сражением.

- Значит так. Прыжки в длину - Макс. Ты у нас самый длинноногий, так что это твоя стихия. Толчок, полёт, приземление - и медаль у нас в кармане. Прыжки с разбега - Элина и Марина. Вы лёгкие, быстрые, у вас получится. Элина, не смотри на меня так - я знаю, что ты маленькая, но маленькие иногда прыгают выше больших. Это физика. Челночный бег - Ян. Ты шустрый, как таракан, когда захочешь. И это не оскорбление, а комплимент. Тараканы, между прочим, одни из самых быстрых существ на планете относительно размера тела. Отжимания - Марк. У тебя руки сильные, я знаю - ты всё лето в зале пропадал, пока мы ели шаурму и деградировали. Кросс - Вика. И не смотри на меня с таким лицом. Я знаю, что ты ненавидишь бег. Но ты наша единственная надежда.

- А ты что будешь делать? - спросила Вика, прищурившись и явно ожидая подвоха.

- Я? - Глеб картинно прижал руку к сердцу. - Я буду моральной поддержкой. Это, между прочим, самая ответственная роль во всей этой операции. Я буду кричать громче всех и буду размахивать руками. Возможно, даже заплачу от счастья, когда мы победим.

- То есть ты будешь просто стоять и ничего не делать, - резюмировала Вика.

- Это не «ничего не делать»! Это - эмоциональное сопровождение! Без него спортсмены чахнут и проигрывают! Ты хочешь, чтобы мы проиграли?

- Ладно, - сдалась Вика, - будь эмоциональным сопровождением. Но если мы проиграем - ты будешь виноват.

- А если я не смогу? - вдруг тихо спросила Марина Соколова, которая стояла чуть поодаль и всё это время молча теребила рукав. - Ну, с разбега прыгать. Вдруг я не допрыгну? подведу класс? Или я упаду лицом в грязь, и все будут надо мной смеяться?

Глеб повернулся к ней, и на его лице появилась обаятельная, слегка нахальная улыбка, от которой у половины девчонок в школе подкашивались колени, а вторая половина начинала заикаться.

- Марина, - сказал он, и его голос прозвучал почти интимно, как будто они были одни в целом мире, а не посреди шумного поля.- Посмотри мне в глаза. Если ты сейчас возьмёшь и прыгнешь выше всех, я торжественно обещаю тебе при всех свидетелях, - что пойду с тобой в кино. Честное слово. На любой фильм, который ты выберешь. Даже на французскую артхаусную драму с субтитрами, где все герои умирают в конце. Я даже куплю тебе попкорн.

Марина залилась густой краской - от корней волос до кончиков ушей, - и отвела глаза, но на её губах расцвела счастливая, почти сияющая улыбка. Вика, наблюдавшая за этой сценой, откровенно расхохоталась, хлопая себя по коленям и едва не теряя равновесие.

- О боже, Глеб! Ты сейчас реально пообещал девушке свидание за победу в школьных соревнованиях! Это же новый уровень мотивации! Настоящий олимпийский подход! Ты вообще понимаешь, что ты наделал? Теперь она прыгнет так, что улетит за горизонт!

- Работает же, - пожал плечами Глеб, и Ян, стоявший рядом, не смог сдержать усмешки. - Главное - результат. А какими средствами он достигается - не важно. Макиавелли, кажется, так говорил. Или это был кто-то другой.

Их построили в ряд. Физрук - которого все ненавидели с первого класса за его вечное «подтянись, размазня» и «быстрее, улитки», - свистнул в свисток и объявил о начале соревнований.

Первыми были прыжки в длину. Макс вышел на стартовую позицию, скинул худи (оставшись в одной футболке, несмотря на пронизывающий ветер), размял плечи, покрутил головой и встал на линию. Его лицо было сосредоточенным, почти отстранённым - он всегда так выглядел, когда собирался сделать что-то хорошо. Компания дружно заорала с трибун - ну, не с трибун, а с того места, где они стояли, но громкости это не убавляло.

- Давай, Макс! - орал Глеб, размахивая руками, как заправский болельщик на финале чемпионата мира. - Покажи им, на что способны одиннадцатиклассники! Покажи им силу, грацию и мощь!

- Ты похож на сумасшедшего! - крикнула ему Вика.

- Я - эмоциональное сопровождение! - крикнул Глеб в ответ. - У меня такая роль! Не мешай чмоня!

Макс раскачался на месте - оттолкнулся от земли обеими ногами и взмыл в воздух. На секунду он как будто завис над землёй - длинный, нескладный, но при этом удивительно грациозный, - а потом приземлился на песок, подняв облако брызг. Результат оказался выше, чем у соперников из параллельного класса. Плюс два балла в копилку одиннадцатого «А». Компания взорвалась криками.

Следующими были прыжки с разбега. Элина и Марина вышли на линию. Элина - маленькая, юркая, как воробей, - разбежалась и прыгнула, но из-за её роста (метр пятьдесят, не больше - предмет её вечных страданий и шуток одноклассников) прыжок вышел скромным. Она приземлилась и с досадой хлопнула себя по бедру.

- Ну вот! Я же говорила! Из-за роста ничего не получается! У меня ноги короткие! Это дискриминация по росту! - пробормотала она, возвращаясь в строй с видом побитого щенка.

- Ничего, - сказал Ян, кладя ей руку на плечо. - Ты молодец. Сделала всё, что могла. И вообще - маленькие девушки самые боевые.

Марина же, воодушевлённая обещанием Глеба до такой степени, что, казалось, у неё сейчас искры из глаз посыпятся, разбежалась так, будто от этого прыжка зависела не только победа класса, но и судьба всего человечества. И очень высоко прыгнула. Да так , что все, включая судей, ахнули. Когда она приземлилась, её результат оказался лучшим среди всех участниц - и десятых, и одиннадцатых классов. Плюс баллы.

Вернувшись в строй, Марина нашла взглядом Глеба - и подмигнула ему. С намёком, который мог бы растопить айсберг. Глеб улыбнулся в ответ - широко - а потом, отвернувшись, быстро перекрестился.

- Глеб, ты труп, - прокомментировал Ян, заметивший этот жест.

- Я знаю, - обречённо ответил Глеб, и его лицо выражало всю глубину осознания неизбежного. - Но ради победы я готов на всё. Даже на французскую мелодраму.

Дальше был челночный бег. Ян вышел на линию, чувствуя, как холодный ветер пробирается под худи и сердце начинает биться чаще. Он размял шею, встряхнул руками, несколько раз подпрыгнул на месте, разгоняя кровь. Бег - это не его стихия. От слова «совсем». Но он был очень быстрым. И сейчас он собирался это доказать - не столько другим, сколько себе самому.

Свисток. Ян сорвался с места, как стрела, спущенная с тетивы. Бежать по грязи было тяжело - ноги скользили, земля чавкала под подошвами кроссовок, брызги летели во все стороны, - но он не сбавлял темпа. Разворот. Ещё разворот. Финиш. И он победил. Его результат был лучшим среди всех участников. Ещё плюс два балла в копилку класса.

- Красавчик! - орал Глеб, хлопая его по спине, когда Ян вернулся в строй. - Ты реально таракан! В самом лучшем смысле этого слова!

- Я запомню этот комплимент на всю жизнь, - ответил Ян, пытаясь отдышаться.

Затем были отжимания. Марк вышел в центр, скинул худи (оставшись в одной футболке, которая тут же прилипла к телу от холода), и принял упор лёжа. Его руки - натренированные за лето в спортзале, пока остальные ели шаурму и деградировали, - работали, как хорошо смазанные поршни. Раз. Два. Три. Десять. Двадцать. Тридцать. Сорок. Пятьдесят. Он отжимался в бешеном темпе, не сбавляя скорости, и его лицо - сосредоточенное, почти суровое - выражало абсолютную решимость. Компания орала, поддерживая его. Глеб выкрикивал что-то нечленораздельное. Вика свистела, засунув два пальца в рот. Когда судья объявил Марка победителем, добавив в копилку класса ещё один балл, все взорвались криками.

И вот настал черёд кросса. Которого Вика ждала с ужасом с начала сентября, а Ян - с предвкушением. Девушки вышли на стартовую линию. Вика - с перекошенным от ненависти лицом, с поджатыми губами и горящими глазами. Настя из параллели - с холодной, снисходительной улыбкой, которая, казалось, была приклеена к её лицу намертво.

- Я ей все волосы выдерну, - процедила Вика, оглядываясь на свою соперницу. - Вот прямо сейчас. Ещё до старта. Я не могу ждать. У меня руки чешутся.

- Ты сначала добеги, - резонно заметила Элина. - А потом уже выдирай. Всему своё время. Сначала дело - потом удовольствие.

И тут Элина резко дёрнула Яна за рукав с такой силой, что он едва не потерял равновесие.

- Смотрите! - она указала пальцем куда-то в сторону, и её голос прозвучал так взволнованно, будто она только что увидела НЛО.

Все повернули головы. Рядом с Вячеславом Станиславовичем - который стоял с краю поля, сверяясь со своим списком, - стоял Даниил Романович. Классный руководитель параллельного класса. Высокий брюнет лет двадцати семи с идеальной укладкой, которая даже в такую ветреную погоду выглядела безупречно. Квадратные классические очки в тонкой металлической оправе. И фигура - которую подчёркивали классические брюки и водолазка тёмного цвета, обтягивающая его настолько плотно, что, казалось, можно было изучать анатомию атлетического тела по этому живому экспонату.

Даниил Романович явно мялся, переминаясь с ноги на ногу и держа в руках стаканчик с кофе. Было видно, что он хочет подойти, но не решается. Сделал шаг вперёд. Отступил. Снова шагнул. Снова замер. Это было похоже на брачный танец какого-то экзотического самца - такого, который хочет произвести впечатление, но боится быть отвергнутым. Наконец он, видимо, собрал всю свою волю в кулак и решительно подошёл к Вячеславу Станиславовичу. Протянул ему стаканчик с кофе. Их классный руководитель, увлечённо сверявшийся со списком и что-то бормотавший себе под нос, сначала не заметил его. Но потом поднял голову, увидел Даниила Романовича- и его лицо озарилось смущённой, почти детской улыбкой. Он взял стаканчик, их пальцы на секунду соприкоснулись, и Вячеслав Станиславович - Ян готов был поклясться, что видел это, - слегка покраснел.

- Боже, - выдохнула Элина, прижимая руки к груди с таким видом, будто наблюдала самую трогательную сцену в истории кинематографа, - как это мило. Я сейчас расплачусь. Честное слово. Вы видели? Он ему кофе принёс. Специально в такую погоду. Это же... это же любовь!

- Они подходят друг другу, - заметил Глеб задумчиво, и в его голосе прозвучали философские нотки, которые появлялись у него только в моменты глубоких размышлений. - Серьёзно. Посмотрите на них. Высокий, накачанный математик - весь такой строгий, классический, с укладкой и в водолазке. И наш худой литератор , в худи и без укладки. Это же идеальный контраст. Классический троп «противоположности притягиваются». Как Шерлок и Ватсон.

- Шиперство возрождается, - произнесла Элина с благоговением, и её глаза сияли нездоровым блеском, который появлялся у неё всякий раз, когда она чуяла романтику в воздухе. - Но теперь это наши учителя. Мы достигли нового уровня. Больше не шипперим одноклассников ,а наших учителей.

- Вы вообще о чём? - Вика на секунду отвлеклась от сверления взглядом Насти. - А, об этом. Да, я тоже заметила. Даниил Романович уже месяц вокруг него круги наматывает. Это так очевидно. У них тут целая математическо-литературная драма разворачивается. Я даже немного завидую.

Свисток. Участниц кросса попросили подойти к стартовой линии. Вика глубоко вздохнула, поправила повязку на голове (которую она успела достать из сумки - красную, ниндзя-стайл, заказанную на прошлой неделе специально для этого случая) и направилась к линии.

- Откуда это у тебя? - изумился Глеб, глядя на повязку.

- Заказала на прошлой неделе, - ответила Вика, завязывая узел потуже. - Как раз для этого случая. Я же говорила - я готовилась.

К ней подошёл Вячеслав Станиславович - запыхавшийся, но с горящими глазами. Он только что проводил Даниила Романовича взглядом (тот пошёл к своему классу, но перед этим, кажется, успел шепнуть что-то на ухо Вячеславу - или Яну показалось?) и теперь выглядел так, будто выиграл в лотерею.

- Вика, не волнуйся, - сказал он, кладя ей руку на плечо. - Ты справишься. Я в тебя верю. Просто беги ни о чём не думай. Хотя нет думай только о финише. И о медали. И о том, как будешь гордиться собой.

- Спасибо, - Вика кивнула, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность.

Судья поднял руку.

- На старт!

- Ну что, - сказала Вика, оглядываясь на свою компанию, - буду бегать ради того, чтобы в конце вырвать Насте волосы и опозорить её на глазах у всей школы. Это моя миссия.

- Внимание!

- И ради будущих отношений Вячеслава Станиславовича и Даниила Романовича! - добавила она, завязывая повязку ещё туже, так, что та врезалась в лоб. - Это мой вклад в историю!

- Что? - Вячеслав Станиславович, стоявший у края поля, сначала не понял, к чему она клонит. - Молодец, Вика! Хороший настрой!

А потом до него дошло. Его лицо вытянулось, глаза расширились, и он пробормотал:

- Стоп. Что? Каких отношений? Вика! Каких отношений?! Ельцина!

- Марш!

Вика побежала. И сначала всё шло нормально. Она держалась в середине группы, не отставая, но и не вырываясь вперёд. Её дыхание было ровным, ноги работали ритмично, повязка ниндзя развевалась на ветру, придавая ей сходство с каким-то безумным самураем, который решил, что кросс - это его личная война. И это было... прекрасно. В каком-то извращённом, безумном смысле - прекрасно.

И тогда случилось то, чего никто не ожидал. Элина, Марк, Макс, Глеб и Ян - все впятером - сорвались с места и побежали рядом с Викой, по краю трассы. Не по самой трассе - их бы дисквалифицировали, - а рядом, по полю, увязая в грязи, разбрызгивая её во все стороны, но не отставая. Они бежали - пять человек, - и орали слова поддержки, перекрикивая друг друга, перекрикивая ветер, перекрикивая весь этот чёртов мир.

- Давай, Вика! Ты сможешь! - кричала Элина, и её голос срывался от напряжения.

- Представь, что Настя - это твоя кукла из первого класса, и ты можешь её сломать! - орал Марк, размахивая руками.

- Не слушай Марка, он идиот! Просто беги! - Макс бежал, спотыкаясь о кочки, но не останавливаясь.

- Ты - цунами! - орал Глеб, и его зелёные волосы развевались на ветру, делая его похожим на сумасшедшего попугая.

А потом Вика начала выдыхаться. Настя, бежавшая впереди, уже вырвалась на несколько метров, и расстояние между ними увеличивалось. Вика замедлилась, её дыхание стало рваным, лицо покраснело от напряжения, ноги начали заплетаться. И тогда Ян, бежавший ближе всех к ней, громко и отчаянно крикнул - вкладывая в этот крик всю свою энергию:

- Вика! Представь, как после победы ты подходишь к Насте и вырываешь ей волосы! Прямо на глазах у всей школы! Представь её лицо и этот позор!

В глазах Вики загорелось самое настоящее пламя. Пламя, в котором горели все её обиды, все её разочарования, все её войны с Настей с первого класса. Она явно представила это очень хорошо, - и вдруг рванула вперёд с такой скоростью, будто у неё за спиной выросли крылья. Она обогнала Настю - не просто обогнала, а обошла, как стоячую, - и первой пересекла финишную черту. Победа.

-СЮДА НАХУЙ! -крикнула вика

Компания взорвалась криками. Все прыгали, обнимались, орали, хлопали друг друга по спинам и плечам. Глеб подхватил Вику на спину - та всё ещё была в своей повязке ниндзя и тяжело дышала, но её лицо сияло, - и она воздела руки к небу, как богиня войны. Судья объявил о победе одиннадцатого «А». Вячеслав Станиславович - запыхавшийся, но сияющий, с кофе от Даниила Романовича в одной руке и списком в другой, - подбежал к ним и крикнул:

- Молодцы! Я безумно, горжусь вами! Если бы я мог, я бы поставил всем пятёрки в четверти ! Всем! Даже тебе, Глеб!

- За что?! - возмутился Глеб, который всё ещё держал Вику на спине.

- За моральную поддержку! - ответил Вячеслав Станиславович. - Ты отлично справился!

Они обнялись вместе с учителем, сделав круг, сбившись в единый организм, и пошли за медалями. Но прежде чем идти к пьедесталу - Вика нашла Настю. Та стояла у линии финиша, пытаясь отдышаться и поправить идеальные волосы, которые теперь, после кросса, выглядели уже не такими идеальными. Она не сразу заметила опасность. А когда заметила - было поздно. Вика подошла к ней быстрым, решительным шагом - с грацией хищника, который настиг свою добычу, - и обеими руками вцепилась ей в волосы. Настя взвизгнула - тонко, пронзительно, как испуганный поросёнок, - но Вика уже не слушала. Она с силой толкнула соперницу в плечо, и та, не удержавшись на скользкой, мокрой траве, рухнула в грязь. С глухим, чавкающим звуком. Прямо лицом.

- Это тебе за прошлый год, - сказала Вика, глядя на неё сверху вниз с выражением холодного, абсолютного превосходства. - И за куклу. Лежи и думай о своём поведении.

А затем гордо подняв лицо и расправив плечи, она направилась получать медали, даже не обернувшись.

Их вызвали на импровизированный пьедестал - на самом деле, просто на небольшое возвышение у края поля, где стоял стол с наградами, - и объявили имена и фамилии. Медали - дешёвые, пластмассовые, с выгравированной надписью «День здоровья», - одели им на шеи, и они стояли, сияя, как настоящие победители. Сфотографировали. Вспышка. Аплодисменты.

Когда почти все уже разошлись, Глеб вдруг хлопнул себя по лбу с такой силой, что звук разнёсся на полполя.

- Слушай, Ян! А фотоаппарат! Ты говорил, что всегда таскаешь его с собой! Где он?

- Точно! - Он у меня на парте в классе. Я оставил его там, когда переодевался. Чёрт. Сейчас быстро сбегаю и вернусь. Никуда не расходитесь!

И он побежал. Прямо так - с медалью на шее, в грязных кроссовках, запыхавшийся после челночного бега, - побежал к школе, к своему классу, на третий этаж. По дороге он думал о фотографиях. О том, как он любит их с одиннадцати лет, когда у него появился первый фотоаппарат - старый, плёночный, доставшийся от деда, который говорил: «Смотри на мир через объектив, внук. Там он красивее». Тогда ещё никаких цифровых зеркалок, никаких Nikon'ов, никаких мегапикселей и автофокусов. Просто плёнка на котором можно сфотографировать момент, который нужно сохранить навсегда. Он помнил, как впервые нажал на кнопку спуска и услышал этот - тихий, механический щелчок, - и как потом ждал целую неделю, пока проявят плёнку, и как дрожали руки, когда он держал готовые снимки. Он фотографировал всё подряд: деревья в парке на закате, когда свет пробивался сквозь листву и создавал причудливые узоры; облака, плывущие по небу, как огромные белые корабли; птиц на проводах, сидящих ровно в ряд, как ноты на нотном стане; лица друзей - смеющиеся, удивлённые, задумчивые, настоящие. В каждом кадре было что-то такое, чего не увидишь глазами.

Он называл это «контроль через дистанцию». Мир через объектив был понятнее. Безопаснее. Через объектив можно было смотреть на людей и не бояться, что они сделают больно. Можно было изучать их лица, их жесты, их улыбки - и оставаться в стороне невидимым. Вживую он боялся приближаться к людям - слишком много боли и разочаровании приносила близость. А через фотоаппарат - нет, он собирал чужие моменты, чужие радости, чужие жизни - и не жил своей. Своя была слишком грязной и запутанной.

Ян добежал до класса и, всё ещё улыбаясь, открыл дверь.

А затем замер.

Какой-то парень из параллельного класса сидел на его парте. Не просто, а развалился, как у себя дома. В руках у него был фотоаппарат. Его фотоаппарат. Он вертел его в пальцах, разглядывая, как вещь, которая ему не принадлежит, хозяйским выражением лица, от которого у Яна сразу же закипела кровь. Ян уже хотел было сказать: «Эй, положи на место, пока я тебе пальцы не сломал», - но тут его взгляд упал на камеру.

Это был не новый Nikon D3500, который он купил в сентябре, когда они всей компанией ходили в магазин после школы. А старый фотоаппарат из которого он ещё не успел удалить то что так давно хотел но не мог.

Ян похолодел. Сердце ухнуло куда-то вниз, в желудок, и осталось там, пульсируя глухими, болезненными толчками. Руки похолодели, несмотря на то что он только что бежал. Дыхание перехватило.

«Нет. Пожалуйста. Пожалуйста, только не это. Господи. Будда.Иссус.Аллах. Вселенная. Кто-нибудь. Пожалуйста».

- Видать, у нас в школе завёлся извращенец, - произнёс парень, не поднимая глаз от камеры, и его голос прозвучал спокойно, почти лениво, как будто он обсуждал погоду. - Настоящий пидор. Кто бы мог подумать.

Яну как будто дали пощёчину. Он быстро подошёл к парню и не церемонясь вырвал фотоаппарат из его рук с яростью, которая закипала в груди. Заглянул в память. Фотографий не было. Флешки не было. Парень держал её в другой руке. Маленькую чёрную флешку. На которой было всё что Ян снимал. Всё, что он так пытался спрятать хранил и не предназначалась для чужих глаз.

- Где фотографии? - голос Яна сорвался на хрип.

- Не знаю, - ответил парень, и в его голосе звучало откровенное, неприкрытое издевательство, от которого хотелось бить.

И тогда Ян наконец поднял глаза и столкнулся взглядом с чужими. Холодными. Голубыми. Но не просто голубыми. Вокруг зрачка - холодный, льдистый, арктический цвет. Ближе к радужке - ярко-янтарный.Эти глаза смотрели прямо в душу - не мигая- и в них было что-то такое...от чего у Яна перехватило дыхание.

- Верни флешку, - процедил он, и его голос дрожал от едва сдерживаемой ярости.

- Или что? - парень приподнял бровь, и его губы изогнулись в ленивой, издевательской усмешке. - Что ты мне сделаешь, Сивельский? Пожалуешься учителю? Позовёшь друзей? Позвонишь папочке? Давай. Я только за. Пусть все увидят, что у тебя в фотоаппарате. Им будет очень интересно. Особенно твоим друзьям. Как думаешь, они обрадуются?

- Ты не понимаешь, во что ты ввязываешься, - голос Яна был тихим, почти шёпотом, но в нём звенела сталь.

- А ты, видимо, очень хорошо понимаешь, во что ввязался сам, - парень ухмыльнулся шире, и его глаза блеснули опасным, тёмным огнём. - Фотографировать человека без его ведома? Подглядывать? Это, вообще-то, статья. Хочешь, я тебе номер статьи скажу? Или, может, сразу родителям твоим позвонить? Они, наверное, не в курсе, чем их сын занимается в свободное время. Или в курсе? Поэтому тебя и пичкают таблетками, как психа?

У Яна потемнело в глазах. Откуда он знает про таблетки?
Он уже открыл рот, чтобы ответить ему - но в этот момент дверь класса распахнулась, и на пороге возник Глеб. Запыхавшийся. С зелёными волосами, которые торчали во все стороны, как у попугая, пережившего урагани с медаль на шее

- Ты чего так долго? - начал он, отряхивая грязь с кроссовок. - На улице холодно, мы тебя заждались! Вика уже хочет ещё кому-нибудь волосы вырвать, я её еле сдерживаю!

Он поднял голову, заметил парня - и его лицо озарилось узнаванием.

- О! Здаров! - Глеб широко улыбнулся и, к изумлению Яна, подошёл к парню и пожал ему руку. - Как жизнь? Ты чего здесь? А, вы знакомы? Ян, это...

- Мы уже познакомились, - перебил его парень, бросив на Яна короткий, многозначительный взгляд. - Ладно, увидимся, Глеб.

И, сунув флешку в карман, он направился к выходу.

Ян стоял и смотрел ему вслед. В груди что-то сжалось в тугой, болезненный ком. Хотелось закричать, броситься за ним и вырвать флешку силой. Но ноги не слушались а руки дрожали.

Глеб, ничего не заметивший, положил руку на плечо Яна и потянул его к двери:

- Пошли, все ждут. Ты фотоаппарат взял?

- Да, - ответил Ян механически. - Взял.

- Отлично. Сфотографируемся все вместе и пойдём по домам. Я уже мечтаю о горячем душе.

Они вышли из класса. В коридоре Ян тихо сказал:

- Флешка... я флешку забыл вставить. Не получится сфотографироваться.

- Да? Ну ничего, - отмахнулся Глеб, - на телефон сфотографируемся. У меня камера хорошая.

Они вернулись на поле. Компания сгрудилась в кучу, обнимаясь и смеясь. Глеб вытянул руку с телефоном, делая селфи. Все улыбались и смеялись,а медали блестели на сером октябрьском свету.

Потом они разошлись по домам. За Яном подъехал Дима, и он был искренне благодарен ему в этом - потому что идти пешком он сегодня был не в состоянии. Ноги и голова гудели, а мысли путались.

Дома его ждала привычная, холодная тишина, которая всегда была здесь, сколько он себя помнил. Родители сидели в гостинной перед телевизором. По новостям показывали сюжет о каком-то новом реабилитационном центре - который специализировался на помощи психически больным детям и подросткам. Ведущая с приятным, поставленным голосом рассказывала о врачах, о проценте выздоровлений и о том, как важно вовремя заметить проблему и обратиться за помощью. Отец и мать смотрели на экран, не отрываясь. Их лица были пустыми, отстранёнными. Как будто они смотрели не на новости, а в какую-то другую реальность, доступную только им двоим.

- Я пришёл, - сказал Ян, останавливаясь в дверях гостинной.

Они не ответили. Даже не повернулись. .

Ян молча пошёл в свою комнату. Мокко, как всегда, спал на его кровати, развалившись поперёк подушки, и его чёрная шерсть блестела в тусклом свете ночника. Ян положил сумку на пол, подошёл к кровати, почесал кота за ухом - тот лениво приоткрыл один глаз, посмотрел на хозяина и снова зажмурился, - и увидел на тумбочке таблетки. Несколько блистеров, аккуратно разложенных на утреннюю и вечернюю дозы. Белые кругляшки, которые должны были сделать его «нормальным»........должны были исправить то, что, по мнению родителей, было в нём сломано.....

Он сгрёб их в ладонь - все до одной, - отнёс в туалет и высыпал в унитаз. Нажал на смыв. Вода забурлила, закружилась воронкой и унесла таблетки в канализацию. Где им было самое место.

Потом он принял горячий почти обжигающий душ - пытаясь смыть с себя не только грязь после кросса, но и ощущение чужих глаз, и чужой угрозы. Не получилось. Грязь смылась, а ощущения остались. Они впитались в кожу, как яд, от которого нет противоядия.

Ян лёг в кровать и уснул - провалился в сон, как в чёрную яму, без сновидений. Усталость навалилась свинцовой плитой, и он был ей благодарен.

Проснулся он от вибрации.

Телефон, который он поставил на беззвучный режим, дрожал на тумбочке. Ян медленно разлепил глаза - веки были тяжёлыми, как бетон, - и приподнялся на локте. В комнате было темно. За окном - всё та же ночь. Он посмотрел на часы - три часа ночи. Кто, блядь, пишет в три часа ночи? Только человек, у которого нет ничего святого. Или тот, у кого есть что-то важное.

Он взял телефон. На экране светилось уведомление. Сообщение с неизвестного номера.открыл его. Прочитал.

«Интересно, что подумают твои друзья, когда увидят эти фото».

Паника окутала его с ног до головы. Не метафорически , а буквально. Она накрыла его, как волна цунами. Чистый животный Адреналин - прокатился по телу электрическим разрядом. Сердце забилось где-то в горле. В висках застучало. Зрачки сузились до булавочных точек. Руки начали предательски дрожать.

В голове билось только одно слово. Оно пульсировало, как сигнал тревоги, который невозможно отключить.

Нет.Нет.Нет.Нет.Нет.Нет.Нет.Нет.Нет.Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет.

Ян вскочил с кровати. Кот, потревоженный резким движением, недовольно мяукнул и спрыгнул на пол. Его шатало. К горлу подступала до боли знакомая кислотная рвота , которая всегда приходила в моменты самого сильного страха. Он подбежал к туалету, споткнувшись о порог, склонился над унитазом - и его вывернуло. Горячие солëные слёзы текли по щекам- смешиваясь с рвотой, и он не мог остановиться. Его рвало и трясло одновременно, он плакал, стоя на коленях перед унитазом, чувствуя себя самым жалким, ничтожным, и раздавленным человеком на свете.

Потом он встал - пошатываясь держась за стену чтобы не упасть- и подошёл к зеркалу. Из отражения на него смотрел загнанный, бледный, как смерть, парень. С красными, опухшими глазами. С трясущимися, искусанными в кровь губами и мокрыми дорожками слёз на щеках. А самым ужасным было то что это был он.

Телефон снова завибрировал.

Новое сообщение. С того же номера.

Ян открыл его - пальцы не слушались, экран прыгал перед глазами, - и прочитал.

«Но я могу и не показывать их никому. Всё зависит от тебя, Сивельский».

Ян опустил телефон. В тишине ночной квартиры было слышно только его собственное хриплое дыхание - и тихое, успокаивающее мурчание Мокко, который пришёл следом и теперь тёрся о его ноги, будто пытаясь утешить.

Всё зависело от него.

А он даже не знал, что именно нужно сделать.