глава 1

1.

Первое, что осознал Янислав сквозь вязкое, многослойное марево сна, сотканное из обрывков тревожных сновидений, - это звук. Противный, дребезжащий, механический визг, похожий на звук тупой бензопилы, которую с размаху засунули в стеклянную банку, доверху набитую ржавыми гвоздями. Будильник на телефоне, выставленный на максимальную громкость, орал уже, казалось, целую вечность, заполняя собой каждый кубический сантиметр темной, душной спальни. Ян не открывал глаз. Он просто лежал, уткнувшись лицом в подушку так глубоко, что почти не чувствовал собственного дыхания, и с концентрированной, холодной, почти осязаемой ненавистью думал о том, что если бы у него была хоть капля решимости, того безрассудства, которое приписывают героям боевиков, он бы взял эту долбаную стекляшку - тонкую, блестящую пластинку наукоемкого стекла, - размахнулся и впечатал её в стену с такой чудовищной силой, чтобы от неё осталось только мокрое место, россыпь микроскопических осколков и слабое, умирающее эхо. А потом бы засунул голову под тяжелое, ватное одеяло, как в кокон, и проспал следующие несколько лет. Или лучше всю свою оставшуюся жизнь. Потому что первое сентября - самый ничтожный, унылый, беспросветно мерзкий день во всем чертовом календаре. Именно сегодня летняя, иллюзорная свобода, которую он по крупицам выгрызал у реальности, официально и бесповоротно заканчивается, и ты снова становишься безликим винтиком, зажатым в тиски этой гребаной школьной мясорубки, которую Ян ненавидел всем своим воспаленным, измученным сердцем. Не той легковесной, показной ненавистью, когда подростки театрально ноют «бля как же лень учиться», а настоящей, глубинной, уничтожающей нутро ненавистью, которая въелась в кости, пропитала каждую клетку тела и стала частью его ДНК. Потому что школа для него была не просто скукой, душными кабинетами и бесконечной домашкой. Это был вечный, неослабевающий ни на минуту прессинг. Тяжелое, удушающее, прилипшее к коже ощущение, что ты не дотягиваешь, что ты всегда на шаг позади, что ты обязан, должен, вынужден быть лучше, умнее, выносливее абсолютно всех, потому что ты - Сивельский. А вчерашний день он, блядь, слил по-полной с абсолютным фиаско. Занятия с тремя репетиторами, расписанные по минутам, пропустил полностью - давление, его вечный физиологический предатель, упало так резко и беспощадно, что сознание просто выключилось, вырубило его прямо за столом, заваленным учебниками по расширенной математике и сборниками задач по физике. Ян знал с леденящей и фаталистической уверенностью, что за этот провал ему придется платить с процентами. Сегодня отец начнёт свою пытку. Не с утра, конечно, - он был слишком педантичен для спонтанных вспышек, - но к вечеру, когда утихнут рабочие звонки и дом погрузится в вязкую тишину, обязательно. Придет в свой кабинет, обшитый темными дубовыми панелями, вызовет Яна, будто нашкодившего щенка, усядется в свое массивное кожаное кресло, похожее на трон, сложит пальцы домиком и включит свой спокойный, лишенный каких-либо человеческих интонаций голос, от которого хочется провалиться сквозь паркет, сквозь бетонные перекрытия, прямо в подвал, где темно и тихо.

«Мы с матерью вложили в тебя всё, Янислав. Ресурсы, время, связи, репутацию. Ты - наш главный проект. Ты должен быть лучшим. Если ты сейчас, на пороге взрослой жизни, позволишь себе расслабиться, у тебя не будет будущего. Твое светлое будущее рухнет в один момент. Ты понял меня, Янислав?».

Да понял он, понял. В сотый, в тысячный раз понял. Этот металлический, бездушный голос заебал его уже больше, чем что-либо в этой пустой, расписанной по нотам жизни.

«Светлое будущее» - какое к черту светлое будущее, какая прекрасная жизнь может ждать его впереди, если у него сил элементарно дожить до вечера иногда не хватает, если каждое утро начинается с мысли о том, чтобы просто исчезнуть?

Ян резко скинул тяжелое одеяло, скомкав его в ногах, и сполз с кровати, сев прямо на холодный, натертый до блеска паркет - с левой стороны, как делал всегда, на автопилоте, даже не задумываясь. На нём были только легкие черные боксеры, и холод, скопившийся за ночь в огромной комнате, тут же облепил кожу миллионом липких, противных, ледяных пальцев. Парень машинально, одним текучим движением, завернулся в одеяло обратно, превратившись в неповоротливый, бесформенный кокон, из которого торчала только взлохмаченная голова, и уставился мутным, невидящим взглядом на окно. Тяжелые черные шторы из плотного бархата, блокирующие любой намек на солнечный свет, были задернуты плотно, наглухо, как в бункере. Только одна тонкая, почти невидимая щелочка, случайно оставленная вчера, впускала в комнату серый, болезненный, низкий свет, похожий на предсмертный, угасающий вздох умирающего неба. За окном, в чужом, враждебном мире, было отвратительно сыро. Москва в самом начале сентября - это не глянцевые открытки с золотыми листьями и не аккуратные сторис в инстаграме. Это промозглая, ветреная срань, колючий холодный ветер, который пробирает до самых костей, невзирая на слои дорогой ткани, и какое-то тоскливое, низкое, давящее на темечко небо, цветом напоминающее разбавленную акварель. Кажется, будто даже сама природа, равнодушная и жестокая старуха, скорбит и злорадствует в такт вместе с тысячами несчастных школьников, которых родители за шкирку вытащили из тёплых постелей ради этой дебильной никому не нужной линейки. Ян всегда это чувствовал, впитывал эту атмосферу обреченности каждой частичкой своего тела.

Старшие классы - всё равно что долгий, изнурительный тюремный срок. Отбываешь его от звонка до звонка, делаешь вид, что тебе не всё равно на всё это лицемерие, изображаешь заинтересованность, а потом, после выпускного, пытаешься годами отмыться от этой бесконечной, въедливой фальши, которая проникла в поры.

Он поднялся, волоча за собой одеяло, как тяжелый шлейф похоронного, траурного плаща, и, шаркая босыми ногами по ледяному полу, вышел на просторный балкон. Стеклянная дверь, встроенная в пол и потолок, открылась с тихим, технологичным шелестом, и на него повеяло влажным, прелым, тяжелым воздухом сентября, пропитанным запахом мокрого асфальта, выхлопных газов и увядания. Ян остановился, глубоко вдыхая этот промозглый воздух, и вгляделся в знакомый до каждой детали, до каждой царапины пейзаж. Москва-Сити, сверкающая громада из стекла и стали, стояла перед ним на горизонте, уродливо-прекрасная и чуждая, как дешёвая, уставшая стриптизёрша, увешанная фальшивыми бриллиантами. Стекла небоскрёбов отражали безнадежное серое утро, внизу, в муравейнике дворов, по мокрому, блестящему асфальту уже суетились люди: какие-то взволнованные мамаши с неподъёмными букетами, за которыми не видно ребенка, первоклашки в наглаженных формах с огромными ранцами, похожие на маленьких космонавтов, мужики с сигаретами в зубах, которые откровенно, не скрывая, радовались, что сплавили своё орущее чадо в учебное заведение хотя бы на полдня и можно спокойно пойти выпить пива. Квартира, в которой Ян жил с родителями, была огромной - двухэтажная, в историческом центре, с панорамными окнами от пола до потолка, с этой дурацкой, претенциозной лепниной на фасаде, восстановленной по старинным чертежам, с системой «умный дом», которую отец настраивал, мучил и калибровал два года и до сих пор гордился ей, как трехлетний ребенок первой кривой башенкой из кубиков. Ян про себя называл это место «золотая клетка». Красиво. Безумно дорого. И абсолютно, удушающе душно. Настоящая тюрьма с панорамным видом. Балкон, на котором он стоял, находился на четвертом этаже в его же комнате. Это был большой, квадратный балкон с огромными стеклами, открывавшими обзор на внутренний двор, и точно такие же балконы были в квартирах напротив - настолько близко, что можно было перекрикиваться и видеть друг друга через стекло. Рядом с балконом, в эркерной зоне, стоял широкий, низкий диван без спинки - странное, нефункциональное дизайнерское решение его матери, которая где-то вычитала, что это «выглядит стильно и современно». От пола, оснащенного системой подогрева, тянулось приятное, уютное тепло, призрачное напоминание о комфорте. Яну было всё равно. Он рухнул на этот диван лицом в подушки, прижал колени к груди, уронил голову на сложенные руки и зарылся носом в ворот теплого, ворсистого одеяла.

Ян замер, прислушиваясь к тишине собственной головы. Той особенной, вакуумной пустоте, которая накатывала на него каждое утро, как только проходила первая волна отвращения к реальности. В голове не было мыслей - только обрывки каких-то фраз, школьных формул, дат по истории, которые он зубрил перед обмороком, и тяжелый, липкий, белый шум, похожий на помехи в старом телевизоре. Последний год. Одиннадцатый класс. Выпускной. ЕГЭ. Эти слова звучали для него как приговор, зачитанный хриплым судейским басом в зале, пропахшем нафталином и старой пылью. Его жизнь была превращена в бесконечную гонку на выживание, где вместо дистанции - расписание пробников, а вместо финишной ленточки - заветные баллы, которых должно хватить, чтобы отец перестал смотреть на него - взглядом ревизора, застукавшего бухгалтера с недостачей. Ян вспомнил вчерашний вечер, за секунду до того, как тьма сожрала сознание: раскрытый задачник по физике, раздел «Электродинамика», и чувство, будто он пытается вычерпать столовой ложкой океан, выучить то, что просто невозможно уложить в воспаленный, ноющий мозг. Он ведь на самом деле не был тупым. В каком-то смысле он был даже способным. Но этот конвейер, эта безостановочная штамповка результатов, превратила его способности в выжженное поле. Учебный год только начинался, а он уже чувствовал себя так, будто прошел через все круги бюрократического ада, сдал сотню экзаменов и теперь ему осталось только рухнуть лицом в грязь на финишной прямой, под равнодушные взгляды таких же загнанных лошадей, как он сам.

Ян сильнее вжался лицом в подушку. Диван был достаточно удобным, чтобы представить, что это не утро первого сентября, а какой-нибудь вторник из параллельной вселенной, где ему не нужно быть Сивельским. Где нет этого мандража, нет вечного страха не оправдать ожиданий, нет репетиторов, смотрящих на часы с точностью до секунды, и нет отцовского кабинета, где воздух настолько спертый, что им невозможно дышать. Где он просто человек, а не проект, не инвестиция и не блядская ставка в чужой игре. Он натянул одеяло прямо на голову, отгораживаясь от серого света, пробивающегося сквозь щель в шторах. В этом самодельном коконе было тепло, темно и почти безопасно. Почти - потому что даже здесь, в этой искусственной темноте, его настигало давящее осознание: через двадцать минут в дверь постучит домработница, Вера Павловна, и скажет своим идеально вежливым голосом: «Янислав, машина подана. Ваша мать просила не опаздывать». И начнется новый виток этого бесконечного колеса, в котором его, как бешеную белку, заставляют бежать к светлому будущему, которого он сам никогда не хотел.

Телефон, который он в беспамятстве бросил на край дивана, снова заорал, и этот звук был как удар хлыста. Настойчиво, противно, въедливо, проникая в самую глубь мозга. Ян дёрнулся как от удара электрическим током, одеяло сползло с острых, напряженных плеч. Не открывая глаз, он нашарил аппарат рукой и сжал его в ладони с такой неконтролируемой силой, что пластиковый чехол жалобно хрустнул, угрожая треснуть. Звук всё ещё долбил по мозгам, и Яну на секунду показалось, что если этот мерзкий, синтетический писк не прекратится сию же секунду, он реально разобьёт этот телефон об эту кирпичную стену или же выбросить его в окно, чтобы оно разбилось об асфальт . Но он сдержался. Стиснул зубы так, что на скулах заиграли желваки, подавил в себе эту разрушительную вспышку, встал и, волоча за собой одеяло как плащ Сириуса Блэка, поплёлся в смежную с балконом ванную комнату.
Вода - горячая, почти кипяток, обжигающая до красных разводов на коже - обожгла его, когда он включил душ на полную мощность. Ян встал под тугие, хлесткие струи, уперся лбом в холодный, гладкий итальянский кафель и просто стоял так минут пять, а то и больше, глядя, как густой, белый пар поднимается к высокому потолку, запотевает зеркала, скрывая его собственное бледное, осунувшееся отражение, и стекает тяжелыми, медленными каплями конденсата по стенам. Мысли шли по кругу, как загнанные белки в колесе.

Друзья. За лето он почти не видел их живьём - отец запретил категорически. Сказал своим проклятым, не терпящим возражений тоном, что «эта шпана с района плохо на него влияет», что он «совсем отбился от рук » и что после окончания средней школы надо немедленно браться за ум, потому что на носу ЕГЭ, поступление в топовый ВУЗ на бюджет, взрослая жизнь, полная конкуренции и жестокости. Ага, щас. Как бы не так. Ян переписывался и созванивался с друзьями каждый божий день, до глубокой ночи сидел с ними в батл-роялях и РПГ, уткнувшись в экран, пока огромный дом затихал, а родители расходились по своим комнатам, и можно было хотя бы выдохнуть, не чувствуя на себе невидимого, давящего взгляда. Ребята знали. Они всё знали про его «идеальную» семейку, про отцовские многочасовые нотации, про то, как мать называла Яна и его друзей «ублюдками и отбросами общества» за глаза, когда думала, что никто не слышит. И никто из друзей, ни одна живая душа не бесился и не обижался за то, что Ян пропал на всё лето, выпал из тусовок и общих походов. Не держали зла а наоборот ждали и поддерживали в чатах мемами и голосовыми. Это было единственное, по сути, что вообще держало его на плаву, не давало утонуть в этом омуте отчаяния.
Сейчас, в одиннадцатом, он был первым сортом. Элитой. Вершиной этой долбаной пищевой цепочки, на которую молились учителя, тряслись родители и смотрели с суеверным ужасом младшие. Вся школьная истерия, весь этот концентрированный, выматывающий душу психоз, обрушивался исключительно на них - выпускников. ЕГЭ, поступление, проходные баллы, апелляции, рейтинги вузов, вечные нервы, слёзы в туалете на третьем этаже и лихорадочные, полубезумные разговоры о будущем, которое неумолимо наступало, как бетонная плита, медленно опускающаяся на грудную клетку. А на десятые классы учителям, по большому счету, было насрать с высокой колокольни. Они оставались там, в сладком, беззаботном вакууме, в роли второго сорта - недоделанных, промежуточных старшеклассников, до которых никому нет дела. Все силы, всё внимание, весь педагогический пыл сейчас были максимально заняты исключительно теми, кто через год улетает во взрослую, самостоятельную жизнь.

Ян прекрасно помнил это ощущение по прошлому году, когда сам, никем не замеченный, никому не нужный, тихо существовал в своем десятом классе, как рыба в мутной, спокойной воде. Тогда их класс был для выпускников просто мусором, который можно равнодушно отодвинуть в сторону и игнорировать с презрительной небрежностью. И вот это мерзкое чувство - быть невидимкой, быть лишним, существовать где-то на периферии чужого внимания, - сейчас, из душного, беспросветного ада одиннадцатого класса, казалось ему почти что раем. Роскошью, которую он бездарно просрал, даже не заметив, пока она тихо, незаметно, как вода сквозь пальцы, утекала у него из рук.

Ян с внезапной, острой, почти завистливой тоской думал о десятиклассниках, которые сейчас, прямо в эту минуту, нежатся в своей безвестности, как в тёплой, мутной воде. Их не дергают на бесконечные пробники, их фамилии не обсуждают на педсоветах с траурными лицами, на них не давит невидимая, многотонная плита родительских ожиданий, готовая в любой момент рухнуть и размазать в кровавую кашу. Им можно просто быть. Дышать. Существовать. И эта мысль отозвалась в нём глухой, ноющей завистью.

«Лучше быть никем, чем тем, на кого постоянно давят со всех сторон, пока ты не треснешь по швам, как перегруженный, бракованный механизм.»

Он прикрыл глаза . Просто стоял, прижимаясь лбом к холодному кафелю, подставляя спину и плечи под обжигающие струи, почти кипяток, и позволял монотонному шуму воды заполнить всё вокруг. Вода шипела, разбиваясь о мокрый пол, пар клубился в душевой кабинке плотным молочным туманом, стирая границы реальности.

На одно мгновение - на одну украденную, жалкую мили секунду - ему почти удалось выключить сознание пока гнетущее воспоминание, которое он так отчаянно пытался забыть, не всплыло в голове - без предупреждения, грубо вклиниваясь в реальность грязным, мутным кадром.

Школьный класс, жёлтое пластмассовое ведро со сколотым краем. Мел, раскрошенный в пыль, плавает белёсыми разводами на поверхности холодной воды. Грязная тряпка, серая и склизкая, свисает с края, и с неё капает белая, мутная, вонючая вода прямо на лицо, стекая по лбу, по щекам, по шее - холодная, липкая, пахнет сыростью и чем-то тухлым, а ткань рубашки уже насквозь мокрая и прилипла к плечам. Он не вытирает её, потому что не может пошевелиться. Потому что рядом - чужое дыхание. Жаркое, мерзкое, вонючее, гнилостное и влажное, как из пасти дохлого животного. Оно обжигает ухо, и он чувствует его каждой клеточкой, каждым нервным окончанием - слишком близко, вплотную. А затем мокрый, горячий, шершавый язык медленно, с отвратительной, садистской гнусностью проводит по самой кромке ушной раковины, оставляя за собой стынущую дорожку слюны.

-Тебе нравится?

Веки сжаты. Зажмурены до цветных кругов под веками, до ломоты в глазных яблоках, и в этой кромешной, самодельной темноте - ещё хуже. Потому что тогда, в классе, было так же. Только темноту держал не страх, а школьный галстук - чей-то, с чужой шеи, - туго затянутый на глазах. Грубая ткань давила на веки, впивалась в переносицу, и он не видел ничего. Совсем. Только слышал. Только чувствовал. И сейчас, спустя время, с закрытыми глазами, он снова там - беспомощный, слепой, оглушённый собственной беспомощностью. Никакого галстука нет. Но он ощущает его. Чувствует, как ткань жжёт кожу вокруг глаз, как ресницы цепляются за нити, как темнота становится плотной, удушливой, вещественной. И от этого - в сто раз страшнее.

Он дышит - нет, не дышит, а заглатывает воздух рваным, собачьим всхлипом, от которого заходится диафрагма. Взгляда нет - глаза по-прежнему закрыты, - но он всё равно видит. Галлюцинация не нуждается в зрении. Руки. Его руки. Запястья перехвачены детской скакалкой - ярко-розовой, с дурацкими пластмассовыми ручками на концах, - и он видит это с чудовищной, галлюцинаторной ясностью: дешёвый резиновый шнур впился в покрасневшую, вспухшую кожу, пальцы онемело скрючены, беспомощные, чужие. Разум услужливо подсовывает картинку - лживую, детальную, невыносимую, - и он ведётся, верит каждой клеточкой, хотя где-то на задворках сознания колотится мысль: этого нет, нет, нет. Но он видит. Видит свою школьную рубашку, насквозь мокрую, в белёсых меловых разводах. Чувствует запах - кислый, затхлый, вонючий, смесь сырости и гнилой тряпки. И ту -самую, грязную мутную воду которая - всё ещё стекает по лицу, капает с волос, затекает за шиворот липкими, мерзкими струйками.

Он пытается стереть её. Ладонями, пальцами, манжетами - чем угодно, только бы убрать с себя эту слизь. Но она не убирается. Не смывается. Не исчезает. И тогда в ход идут ногти. Он вонзает их в предплечья с отчаянием человека, который решил, что единственный способ избавиться от воспоминания - содрать его с мясом. Кожа расходится белыми, а затем красными полосами, а он всё скребёт и скребёт, остервенело, молча, загнанно, пытаясь выцарапать из себя тот день, тот класс, то ведро, ту тряпку, то дыхание на ухе. Пальцы дёргаются к ушной раковине и начинают тереть её - грубо, до боли, до мерзкого хруста хряща, - пытаясь уничтожить невидимую, но всё ещё осязаемую дорожку чужой слюны. К горлу подступает ком - плотный, удушливый, унизительный, - а к глазам подкатывают предательские, жалкие слёзы, которых он сам себе не простит.

А потом вода - простая, горячая вода из душа - добирается до свежих царапин. И жжёт. Вгрызается в расцарапанные предплечья отрезвляющей, злой, настоящей болью, которая выдирает его из галлюцинации за шкирку. Он замирает. Руки всё ещё трясутся. Кончики пальцев - в крови. Глаза наконец распахиваются. Перед ними - кафель, пар, потоки воды. Он стоит в душевой кабинке. Один. Настоящий. Возвращённый в реальность через ожог собственной кожи. Слышно только, как шипит вода, разбиваясь о пол. И больше ничего.

Одежда уже висела на спинке дизайнерского стула - отглаженная, накрахмаленная так, что стояла колом, как на военный парад. Белая рубашка из египетского хлопка, узкий черный галстук, черные классические брюки и черный пиджак из тонкой шерсти. Школьная форма премиум-класса. Классика современной российской системы образования, блядь. Тюремный стиль унисекс, только без нашивок с номером заключенного, но с гербом элитной гимназии. Ян ненавидел эту одежду каждой клеткой своего тела. Она безжалостно сковывала движения, душила горло тугим воротником, напоминала каждую секунду, что он - всего лишь марионетка в огромной, бездушной системе, которую он не выбирал. Он начал завязывать галстук перед большим зеркалом в полный рост, уже в который раз проклиная этот бесполезный, архаичный кусок ткани. Руки не слушались, пальцы были деревянными, узел получался кривой, неровный, удушающий, а мысли всё ещё были где-то далеко, в той темной комнате из прошлого. Снова завибрировал телефон на мраморной тумбочке, раздражающе жужжа. Мать. Ян закатил глаза так сильно, что чуть не увидел собственный затылок, и взял трубку, даже не успев поздороваться, готовый к очередной атаке.

- Да? - голос был сухим, треснувшим и абсолютно уставшим.

- Янислав Сивельский, смотрю ты в край обноглел?! - голос матери врезался в ухо как сверло дантиста. Ян рефлекторно отодвинул телефон от уха на несколько сантиметров, но визгливый голос все равно проникал. - Сколько раз тебе повторять, как с маленьким ей богу? Дмитрий ждёт тебя в машине уже двадцать пять минут! Двадцать пять, мать твою! Ты что, всерьёз решил, что весь мир будет крутиться и подстраиваться под твои капризы?

- Я выхожу уже, - устало сказал Ян, пытаясь одной рукой поправить этот проклятый узел.

- Нет, ты не выходишь! Ты сейчас стоишь на месте и слушаешь меня внимательно! - мать не сбавляла оборотов, её голос становился всё выше, истеричнее и противнее, переходя в ультразвук. - Если ты думаешь, что одиннадцатый класс - это повод расслабиться и пустить всё на самотёк, то ты глубоко, просто глубочайше и фатально заблуждаешься, Янислав. Отец в бешенстве. Ты слышишь меня? В бешенстве! Он рвал и метал вчера вечером! Выпускной класс, ЕГЭ на носу, решающий год - а ты что вытворяешь? Пропустил репетиторов по профильным, английский с носителем просрал на всё лето, сделал вид, что не замечал моих сообщений и звонков, и при этом ты общаешься с этими... с кем ты там общаешься! С этой Элиной и её ублюдочными дружками, которые тянут тебя на социальное дно! Ты вообще осознаёшь, что на кону? Баллы, поступление, бюджет, всё твоё грёбаное будущее, а ты ведёшь себя как девятиклассник, которому море по колено! Отец сказал - ещё один такой залёт, и он лично возьмётся за твою подготовку. И поверь мне, Янислав, ты этого не хочешь.

- Они не ублюдочные, - тихо, но с железной, глухой злостью сказал Ян, чувствуя, как внутри закипает глухая, тяжёлая лава ярости, готовая выплеснуться.

- Я не договорила, рот закрой! - рявкнула мать, не слушая его. - Быстро оделся, привел себя в порядок, спустился и немедленно поехал. Завтрак будет ждать тебя в машине, деньги на карманные расходы я тебе на карту перевела. И пожалуйста, хотя бы сегодня, Янислав, веди себя прилично и достойно. Ты - Сивельский. Не смей позорить фамилию и имя своего отца перед всей школой и попечительским советом. Понял меня?

Короткие, безжалостные гудки, прозвучавшие как приговор. Ян опустил руку с телефоном и просто стоял несколько секунд, глядя в мутный пол остановившимся взглядом. Настроение, которое и так было дерьмовым, упало куда-то в подвал, в бетонный пол. Он тяжело вздохнул, поправил галстук, натянул сверху любимую серую толстовку оверсайз с большим капюшоном свободную и с объёмными длинными рукавами, в которой можно было спрятать руки и своë тело от всего враждебного мира как в броне. Закинул рюкзак на плечо, вышел из комнаты, на ходу погладив своего кота Мокко , который сидел на лестнице и смотрел на него с откровенным осуждением. Насыпал ему корма в миску, спустился вниз, повернул ключ в тяжелой замковой скважине, спустился на первый этаж и вышел на улицу. Черный «Мерседес» S-класса стоял у подъезда, двигатель урчал на холостых оборотах. Дмитрий, водитель с вечно усталым, равнодушным лицом ветерана, облокотился о капот и курил, пуская дым в серое, безразличное небо.

- Долго ждал? - спросил Ян, подходя ближе и сунув руки в карманы толстовки. Дима кинул сигарету на асфальт, раздавил её ботинком и равнодушно пожал плечами.

- Да похер- сказал он без каких-либо эмоций в голосе. - Не впервой. Садись, а то опоздаешь на свою торжественную линейку.

«Тоже хочу курить», - мелькнула острая, как порез, мысль у Яна, когда он скользнул на заднее сиденье из мягкой, светлой кожи. Он достал из кармана проводные наушники, вставил их в уши и включил «Пошлую Молли» почти на полную громкость. В ушах сразу взорвалось и заорало, заполняя собой всю черепную коробку песня « школьник ». Музыка заполнила его целиком, как дешёвый, но невероятно эффективный наркотик. Бас бил где-то глубоко внутри грудной клетки, голос певца дрожал на опасной грани истерики, правды и грязи. Ян прикрыл глаза и представил, что он не в душной, изолированной от мира машине, а на их концерте - в тёмном, прокуренном до черноты клубе, где воздух слоями пахнет потом, разлитым алкоголем и свободой. Там можно было орать во весь голос, отрываться, плясать до упада, материться в такт музыке и не бояться, что тебя осудят. Там не было ни отца с его «светлым будущим», ни матери с её истеричными криками, ни учителей с их тупыми требованиями. Только грязь, только драйв, только этот момент. Ян мечтал об этом почти болезненно - просто взять и улететь на их концерт в любой город, раствориться в толпе таких же потерянных подростков и забыть, что он вообще существует. Всю дорогу до гимназии они ехали в полной, вязкой тишине, нарушаемой только битом в наушниках. Город проплывал за затемнёнными стёклами - серый, промозглый, и неуютный. Ян смотрел на мокрые улицы, на людей, которые куда-то спешили, и чувствовал себя отделённым от всего этого мира толстой, непробиваемой стеклянной стеной. Когда машина припарковалась у школьного двора, Ян не сразу вышел. Он откинул голову на подголовник, закрыл глаза и дал песне доиграть до конца. А потом поднял взгляд и увидел всю эту клоаку разом. Школьное крыльцо гудело, как потревоженный улей, набитый генетическим мусором. Каждый год одно и то же: стадо, сбившись в кучу, изображает социальную активность, пока я стою в стороне и прикидываю, сколько ещё часов моей жизни будет бездарно спущено в унитаз этого учебного года. Десятый класс был неплох хотя бы тем, что не приходилось напрягаться - программа напоминала затянувшуюся экскурсию по местам боевой славы, где я уже бывал и всё видел. Мой интеллект простаивал, как элитная техника в гараже у дебила. Я планировал этот год разнести в щепки. Не оценки - это само собой, аттестат с отличием уже практически лежал у меня в кармане главное всё ЕГЭ сдать на пятëрки и все , можете себе представить уровень местных плебеев? Нет, я планировал перекроить саму систему этого болота. В одиннадцатом классе либо ты устанавливаешь правила, либо по тебе ходят ногами.

Каникулы прошли настолько отвратительно пресно, что я едва не взвыл от тоски. Три месяца в центре Москвы, где, казалось бы, сам воздух должен быть пропитан возможностями, обернулись заунывным театром абсурда. Всё, что я видел из окна родительской квартиры - это слишком жаркие дни на фоне этой жары,серый асфальт и такие же серые люди, спешащие по своим жалким делишкам. Я пытался развлечь себя чтением книг, которые не входят в школьную программу, потому что местному поголовью они просто не по зубам. Затем пробовал рисовать комиксы короче скука была такой вязкой и плотной, что, честное слово, лучше бы мне сломали пару конечностей - по крайней мере, было бы какое-то событие. Единственное, что поддерживало огонь внутри - это холодный, циничный план на этот чёртов последний год.

Дима припарковался, и я вылез из машины, накинув капюшон на голову. Вставил наушники обратно и сделал музыку громче, почти до боли в ушах. Мне не хотелось ни с кем говорить, ни с кем видеться. Просто пройти сквозь эту толпу, как призрак, отстоять линейку и уйти в класс. В моей голове крутился вовсе не бит, а чёткий алгоритм действий. Первое: подтвердить статус неприкасаемого интеллектуала, чтобы ни одна шавка не смела просить списать. Второе: нащупать болевые точки местных «авторитетов» - я слишком хорошо знал, что сила здесь измеряется не мышцами, а способностью уничтожить человека словом. И третье: закончить год так, чтобы эти ничтожества запомнили мой уход надолго, возможно, даже навсегда.

Но судьба, как всегда, решила иначе.

Кто-то сзади с разбегу врезался ему в спину, повис на шее, и из ушей от удара вылетели наушники, а в окружающую тишину ворвался визгливый, радостный голос:

- Балбесина неужели ты вышел из своей норы!- Элина обхватила его за шею руками, чуть не задушив в объятиях. Ян пошатнулся, но удержался на ногах и, несмотря на всё своё утреннее дерьмо, улыбнулся. Самую чуть-чуть, краешком губ. Чёрт, как же он скучал по ним. Элина отлепилась от него, заглянула в лицо, и её улыбка тут же померкла.

- Нифига себе, - сказала она, прищурившись. - Ты выглядишь как ходячий мертвец.- Глеб с Викой, которые подошли следом, хмыкнули. Глеб, высокий и вечно лохматый с крашенными в красный цвет волосами , сунул руки в карманы джинсов и присвистнул.

- Элина права, Ян. Ты какой-то не такой. Не спал вообще? Или твой папаша опять устроил тебе допрос с пристрастием?

- В один день я уебу твоих родителей, - лениво отозвалась Вика, утыкаясь парню в плечо и засмеялась .

- Давай без драмы, - сказал Ян, поправляя капюшон. - Просто... утро тяжёлое.

Следом подтянулись Марк и Макс - близнецы, которых даже их собственная мать иногда путала. Два одинаковых парня с одинаковыми ухмылками и разной длиной чёлок (Макс носил длиннее, чтобы их хоть как-то различали).

- О, наш страдалец пожаловал, - сказал Макс. - Ну что, одиннадцатый класс? Чувствуете себя ветеранами ?

- Ага Ветеранами войны с дебилами, - отмахнулся Ян. - Давайте уже зайдём, пока меня тут не затоптали.

Компания неспешно двинулась к крыльцу всей своей разношёрстной процессией, и со стороны это выглядело почти пафосно: Глеб по-хозяйски закинул обе руки на плечи Марка и Макса, отчего троица стала похожа на несимметричную, но устойчивую конструкцию, а Вика перехватила ладонь Яна, и Элина тут же, не желая отставать, взяла её под руку с другой стороны. Получилась живая цепь - спаянная, сбитая и абсолютно наплевавшая на то, как это смотрится в глазах остальных.

- Значит, я тут прикинула, - начала Вика тоном заговорщицы, которая уже распланировала ближайшие полгода, пока остальные тупили в потолок. - Выпускной - это не просто «пришли, попили, разошлись». Это наш последний шанс выглядеть так, чтобы вся параллель подавилась слюной. Я хочу платье. Не какое-то там говно из масс-маркета, а что-то реально достойное. Шёлк, спина открыта, разрез до бедра. Чтобы когда я зашла - у всех челюсть отскочила и укатилась под стол.

- О, я тоже уже думала, - подхватила Элина, и глаза у неё загорелись тем самым нездоровым блеском, который появляется у людей, обсуждающих идеальный гардероб. - Только я в другую сторону. Никаких разрезов, никаких открытых спин. Хочу длинное платье в пол, шёлк, глубокий изумрудный цвет. Закрытое, с длинным рукавом и высоким воротником. Чтобы ничего лишнего не торчало, но при этом выглядело так дорого, будто я сошла с обложки Vogue. Знаешь, как эти французские актрисы на красных дорожках - вроде всё закрыто, а глаз не оторвать.

- Охуенная концепция, - Вика одобрительно кивнула. - Мы с тобой вдвоём зайдём и сделаем этот вечер: я - чёрный шёлк и голая спина, ты - изумруд и королевская неприступность. Всё внимание будет на нас, даже не сомневайся. Парни пусть хоть в мешках придут - никто не заметит.

- Эй, - лениво отозвался Макс, не поднимая головы от телефона. - Я вообще-то слышу.

- И что? - Вика повернулась к нему с выражением лица, которое не оставляло шансов на возражение. - Ты хочешь обсудить, в чём ты пойдёшь? Могу прям сейчас спросить: пиджак, джинсы, белые кроссовки. Я угадала?

Макс помолчал, затем хмыкнул и вернулся к экрану.

- Ну вот, - Вика удовлетворённо кивнула. - О чём и речь.

- Мне вообще похуй, где праздновать, - вставил Глеб, всё ещё вися на плечах Марка и Макса, как ленивый питон, которого забыли покормить. - Хоть в лофте, хоть в подвале, хоть на крыше трансформаторной будки. Главное - чтобы музыка была нормальная, а не плейлист из маминого телефона, и чтобы выпивка. Всё остальное - детали, на которые мне насрать с высокой колокольни.

- Подтверждаю, - коротко бросил Марк. - Я за любой кипиш, кроме голодовки.

- Вот поэтому мы и будем заниматься выпускным сами, - резюмировала Элина. - Потому что если доверить это вам, в итоге будем сидеть в школьной столовой с пакетом сока и слушать Басту на колонке.

- Кстати, о школьном, - Глеб оживился и чуть притормозил, заставив Марка и Макса споткнуться. - Вы видели Вячеслава Станиславовича после каникул? Он что, похудел? Или мне показалось?

- Не показалось, - Вика тут же переключилась в режим эксперта по преподавательскому составу. - Я заметила. Талия стала совсем тонкая. У него вообще фигура такая... не качковская, не массивная, а знаете, изящная, что ли. Плечи средние, не широченные, а талия - я реально завидую. Вот серьёзно, хочу себе такую же. Он стоит у доски, читает нам Блока, рубашка заправлена, ремень на талии - и ты сидишь и думаешь: «Боже, как это вообще возможно при его росте?»

- Ты сейчас описала учителя литературы с интонацией искусствоведа, который нашёл редкий экспонат, - Ян покосился на неё с искренним весельем. - Это вообще нормально?

- Абсолютно, - отозвалась Вика, даже не моргнув. - Ты просто не ценишь эстетику. У него голос поставленный, вкус в одежде есть, и читает он так, что даже «Двенадцать» Блока звучит не как бред сумасшедшего, а как саундтрек к апокалипсису.

- Ладно, ценительница изящного я понял, - хмыкнул Ян.

- А по мне так Даниил Романович куда внушительнее, - вмешалась Элина, сворачивая разговор в другое русло. - Чисто математически. У него выправка, как у бывшего военного, хотя он просто алгебру ведёт. Заходишь к нему на геометрию - а там уже на доске чертёж идеальный, ровный, будто по линейке сам сатана выверял. И он стоит рядом с указкой, смотрит на тебя, и ты понимаешь: либо ты сейчас докажешь теорему, либо он тебя - но уже без теоремы, а на чистом превосходстве.

- Я в прошлом году к нему на допы ходил, - подал голос Марк с интонацией человека, пережившего войну. - Он мне сказал фразу, которую я запомнил на всю жизнь: «Марк, если ты не понимаешь, чем синус отличается от косинуса, это не страшно. Страшно - когда ты не пытаешься понять». И улыбнулся. Но так, знаете, холодно. Как персонаж Достоевского перед убийством.

- Это потому что ты синус с косинусом реально путал до десятого класса, - хмыкнул Ян. - Я бы на его месте тебя вообще отчислил.

- А ты вообще молчи, - огрызнулся Марк. - Ты на алгебре в прошлом году уснул с открытыми глазами, и он тебя не разбудил из профессионального уважения.

- Я медитировал над задачей.

- Ты дрых, как сурок после зимней спячки.

- Короче, - Глеб повысил голос, прекращая перепалку, и сжал плечи Марка и Макса чуть сильнее, - Вячеслав Станиславович - наш литературный боженька с тонкой талией и голосом под винил, Даниил Романович - математический инквизитор с указкой и чертежами как в учебнике боевой магии, а наши девушки тем временем уже делят выпускной подиум. И на всё это великолепие нам, парням, глубоко насрать, лишь бы музыка и выпивка. Я горжусь нами. Реально.

- Ты сейчас договоришься до того, что я тебя уроню, - пообещал Марк, но смех в его голосе было не скрыть.

Компания, не разрывая рук, ввалилась на школьное крыльцо - громкая, наглая, сбитая в единый организм и абсолютно непробиваемая в своей сплочённости. Впереди маячил целый год - последний, выпускной, заранее обречённый на хаос, и они ещё не подозревали, насколько точно это предсказание попадёт в цель.