Глава четыре

Воскресенье пахло пылью и старым винилом - тем особенным запахом, который въедается в деревянные полки, смешивается с бумагой конвертов и теплом ламп. Магазин «Виниловый рай» ютился на первом этаже старого дома с облупившимися стенами, и солнечный свет, пробиваясь сквозь грязные витрины, падал на пол длинными жёлтыми полосами, в которых танцевали пылинки. Лукас стоял за прилавком, перебирая стопку пластинок, привезённых накануне от старьёвщика с окраины. Его пальцы скользили по корешкам - джаз, рок, немного классики, - и он почти не глядя сортировал их по жанрам, потому что делал это сотни раз. Внутри магазина было тихо, только где-то сзади, из старого проигрывателя, тягуче и глухо лился «Kind of Blue» Майлза Дэвиса - музыка, которую он включал по воскресеньям, когда в городе затихала суета и можно было дышать иначе.

Колокольчик над дверью звякнул - коротко, резко, вырвав его из полудрёмы. Лукас поднял голову и увидел пожилого мужчину в выцветшей джинсовой куртке, с кепкой в руках, которую тот мял с такой силой, будто хотел выжать из неё воду. Лицо его было изрезано морщинами - глубокими, как старые шрамы, - а глаза, бледно-голубые, смотрели с той особенной тоской, которую Лукас научился распознавать за годы работы. Тоска по ушедшему. Она всегда была разной - тихой или громкой, скрытой или открытой, - но он видел её каждый раз, когда кто-то приходил в поисках пластинки, которую когда-то слушал близкий человек.

- У вас есть «In Utero»? - спросил мужчина. Голос его был сиплым, прокуренным, с хрипотцой, которая оседала в горле. - Нирвана. Сын просил найти, но... - он запнулся, провёл ладонью по лбу, и Лукас заметил, как дрогнули его пальцы, - но его уже нет. А я хочу послушать, что он любил.

Лукас замер на секунду. Слова ударили в грудь с той же остротой, что и всегда - знакомое, ледяное кольцо, которое сжималось вокруг сердца. Он знал эту боль. Он носил её в себе каждое утро, когда просыпался в 6:47; каждый вечер, когда проходил мимо старой трассы; каждый раз, когда видел тёмный провал в памяти Майка. Но он не позволил себе провалиться - не здесь, не сейчас. Он глубоко вдохнул, чувствуя, как воздух пахнет пылью и воском, и кивнул.

- Есть, - сказал он тихо. - У меня есть один экземпляр.

Он развернулся, полез на верхнюю полку, где хранились личные вещи - те, что он приносил из дома, чтобы иметь под рукой что-то родное. Пальцы нащупали потёртый конверт, и он вытащил его: обложка с ангелом, парящим над водой, и младенец на спине. Лукас смотрел на неё мгновение, чувствуя, как внутри поднимается знакомая волна, - этот альбом они слушали с Эриком в последний раз, сидя на полу его комнаты, когда за окном зажглись первые звёзды. Эрик тогда смеялся, откинув голову назад, и говорил, что Курт - единственный, кто понимает, как это - быть слишком громким для этого мира. Лукас протянул пластинку мужчине.

- Возьмите. Это мой личный экземпляр. Сыну бы понравилось, что вы его слушаете.

Мужчина принял конверт с благоговением, почти как реликвию. Его пальцы погладили потёртый картон, и в глазах блеснула влага. Он открыл рот, чтобы поблагодарить, но Лукас уже отвернулся, делая вид, что сортирует диски на соседней полке. Он не хотел, чтобы кто-то видел его глаза - потому что в них стояло то же самое, что и у этого старика, только он не позволял себе признаться в этом вслух. Мужчина что-то прошептал, что-то вроде «спасибо тебе, парень», и вышел, звякнув колокольчиком, оставив после себя тишину и лёгкий запах табака.

Лукас постоял так с минуту, глядя на корешки пластинок, которые вдруг поплыли перед глазами. Потом выдохнул, провёл ладонью по лицу и заставил себя вернуться к работе. Он перебирал диски - «The Cure», «Joy Division», старый джаз, - но мысли его были далеко. Он думал о том, как легко отдавать частицы прошлого другим, когда тебе самому они только мешают дышать.

Через час, когда он листал новости в телефоне, взгляд зацепился за короткую заметку: полиция провела рейд в северном районе, задержаны несколько мелких дилеров, работавших на местную сеть. Адрес - тот самый переулок, где находился клуб, в котором играл Майк. Лукас нахмурился, чувствуя, как между лопаток закрадывается холод. Он знал, что Майк был должен этим людям. Не деньгами - он слышал об этом от бармена, который иногда болтал лишнего за стойкой: Майк брал у них «на развод», на инструмент, на подписку, на передышку. И теперь, когда полиция начала подбираться к сети, те, кто давал в долг, становились нервными. Они хотели вернуть своё, и быстро. Лукас убрал телефон в карман, но тревога уже осела в груди глухим, настойчивым гулом, похожим на далёкий мотор, который приближался с каждым часом.

---

Клуб «Пыльная дорога» встретил его стеной звука - гулом басов, шипением тарелок и запахом пота, сигарет и дешёвого виски, который смешивался с чем-то сладким, как перезревшие фрукты. Лукас пришёл за полтора часа до начала - раньше обычного, - и воздух в зале был ещё свежим, не прогретым телами, но уже тягучим, плотным. Он не сел в первый ряд, как делал всегда, - вместо этого он встал у стойки бара, заказал тоник с лаймом и сделал вид, что рассматривает афиши на стене. Но его глаза сканировали зал, выхватывая из полумрака каждую деталь: ржавые трубы под потолком, грязный бархат на диванах, потёртый пол, где чей-то каблук давно оставил вмятину.

И он заметил их сразу. Двое мужчин в чёрных кожаных куртках сидели за столиком у дальней стены, в самом тёмном углу, где свет почти не доставал. Они не пили - перед ними стояли нетронутые бутылки с пивом, - не танцевали, не переглядывались. Их лица были спокойны, почти безразличны, но в глазах горело что-то тяжёлое, прицельное, как у хищников, выслеживающих добычу. Лукас узнал их: он видел их пару раз, когда они подходили к Майку после концертов и говорили с ним вполголоса, а Майк бледнел и кивал, как побитая собака, и его пальцы дрожали так, что он ронял медиатор.

Когда на сцену вышел Майк, Лукас почувствовал, как по спине пробежал холод. Тот был бледнее обычного - кожа отливала серым даже под ярким светом софитов, словно он не спал несколько суток. Красные волосы, когда-то яркие, как осенние листья, теперь казались тусклыми, выцветшими, будто их поливали дождём слишком долго. Он взял гитару, проверил строй, и Лукас заметил, как его пальцы дрожали на грифе - мелко, нервно, словно он пытался удержать их силой воли, но они не слушались. Он начал играть - первую песню, быструю, с драйвом, - но уже на втором куплете взял не тот аккорд. Сбился, прикрыл глаза, на секунду замер, и в этом замирании было столько усталости, что Лукасу на миг стало жаль его. Но он тут же подавил это чувство - оно было лишним, оно жгло.

Майк продолжил, но музыка стала механической - без души, без огня, как будто он просто отрабатывал программу, пока его мысли были где-то в другом месте, в тёмной комнате, где пахло страхом. Лукас видел, как Майк то и дело бросает взгляд в сторону того тёмного столика, и каждый раз его плечи слегка опускались, словно он проигрывал битву, ещё не начав её. В глазах у него плескалась тоска, смешанная с паникой, которую он пытался скрыть за фальшивой улыбкой, когда заканчивал песню.

Концерт длился час, но Лукасу показалось, что прошла вечность. Когда Майк ушёл за кулисы под жидкие аплодисменты, Лукас заметил, как двое в кожаных куртках поднялись и неторопливо двинулись в сторону служебного входа. Они не торопились, но в их походке была уверенность хищников, знающих, что жертва никуда не денется. Лукас почувствовал, как внутри ёкнуло - остро, больно. Он допил тоник, поставил стакан на стойку и, стараясь не привлекать внимания, двинулся к чёрному ходу.

Он знал планировку клуба - бывал здесь десятки раз, и каждый раз замечал, куда ведут те или иные двери. Он вышел через боковой коридор, оказался в узком проходе, где пахло мочой, сырым бетоном и чем-то кислым, и прижался к стене у поворота. Из-за угла доносились голоса - один, испуганный, почти детский; другой, низкий, ледяной, с металлической ноткой.

- ...я отдам, - говорил Майк, и голос его был высоким, с надрывом, как у человека, который стоит на краю пропасти. - Я отдам, просто дайте мне время. Я достану деньги, у меня есть вещи, я продам гитару, у меня есть старый усилитель...

- Гитара стоит копейки, - ответил низкий голос, и Лукас узнал его - он принадлежал одному из тех двоих, тому, что был постарше, с короткой стрижкой и шрамом на скуле, который блестел в тусклом свете лампы. - Ты нам должен не копейки. Но мы не звери. Даём тебе срок. Четыре месяца, Майк. Четыре, чтобы ты собрал всё, что должен. Потом мы пересмотрим условия. И поверь, они тебе не понравятся.

Лукас услышал, как Майк выдохнул - с облегчением, почти со слезами, но в этом выдохе было столько унижения, что у Лукаса сжались зубы.

- Четыре месяца, - повторил Майк, и голос его задрожал. - Я достану. Я достану, обещаю.

- Обещания - это воздух, - сказал второй голос, более хриплый, с хрустом, как будто его обладатель пережёвывал кость. - А воздух не кормит. Мы придём через четыре месяца. Если денег не будет, мы придём без предупреждения. И тогда никакой музыки, понял?

Тишина. Тяжёлая, вязкая, пропитанная потом и страхом. Потом звук шагов - тяжёлых, уверенных, удаляющихся. Лукас отступил в тень, вжался в стену, чувствуя, как холодный бетон пробирает сквозь куртку. Двое прошли мимо него, не заметив - они говорили о чём-то своём, о какой-то встрече, о деньгах. Лукас выдохнул только тогда, когда их шаги затихли в конце коридора.

Он не стал заглядывать за угол, не стал смотреть на Майка. Он просто постоял секунду, собираясь с мыслями, и пошёл обратно в зал. Он не планировал помогать. Это не его дело. У Майка есть четыре месяца - целая вечность, чтобы найти выход. Лукас не должен вмешиваться. Он здесь только для того, чтобы смотреть, чтобы видеть то лицо, которое виновато в том, что случилось, и чтобы напоминать себе, что он ничего не может изменить.

Но когда он проходил мимо сцены, Майк уже стоял у выхода, разговаривая с барменом. Он был бледен, под глазами залегли тени, но в его движениях появилась какая-то судорожная энергия - может быть, от облегчения, что ему дали отсрочку. Он вдруг повернул голову, и его взгляд встретился со взглядом Лукаса. Это длилось всего мгновение - секунда, не больше, - но Лукас увидел, как лицо Майка дрогнуло: брови сошлись к переносице, глаза сузились, в них мелькнуло узнавание, такое же сильное, как удар ножа. Майк отвернулся первым, дёрнул плечом и вышел на улицу.

Лукас замер. Сердце билось где-то в горле, и он чувствовал, как ладони становятся влажными. Этот взгляд - он был как разряд тока, как молния, ударившая прямо в грудь. Майк посмотрел на него не как на случайного зрителя, а как на кого-то, кто должен был быть знакомым, кто стоял у него в памяти, но стёртый, размытый, ускользающий, как сон, который не даётся обратно. Лукас вышел из клуба через несколько минут, натянув капюшон, пряча лицо.

---

Бар «У Койота» находился в двух кварталах от клуба - маленькая, грязная забегаловка с неоновой вывеской, в которой не горела половина букв, и единственная «о» мигала жёлтым, как больной глаз. Лукас зашёл туда, потому что на улице начал накрапывать дождь - мелкий, холодный, сентябрьский, - а до остановки было ещё идти минут пять. Он толкнул тяжёлую дверь, обитую потёртой кожей, и оказался в полумраке, пропахшем дешёвым табаком, жареным луком и пивом, которое давно выдохлось.

За стойкой сидели двое мужчин, в углу дремал пьяный, уронив голову на сложенные руки. На сцене никого не было - только старый проигрыватель крутил что-то блюзовое, тягучее и грустное, с саксофоном, который плакал в такт дождю за окном. Лукас сел за барную стойку, заказал тоник и сидел, глядя в зеркало за стойкой, разглядывая своё отражение: бледное, худое, с вечной синевой под глазами, как у человека, который давно забыл, что такое сон без сновидений. Он думал о том, что сказал бы Эрик, если бы увидел его сейчас. Наверное, он бы рассмеялся: «Ты выглядишь как привидение, Лукас. Иди поешь нормально».

В этот момент дверь бара снова открылась, и в неё ввалился Майк. Он был пьян или под чем-то более сильным - его походка была шаткой, он цеплялся за косяк, потом за спинку стула, и его лицо было мокрым от дождя и пота. Глаза его, мутные, с расширенными зрачками, шарили по залу, как будто искали кого-то, и когда они остановились на Лукасе, он замер, на его лице появилась кривая, нервная усмешка.

- О, - сказал Майк, растягивая гласные, и его голос был хриплым, срывающимся. - Ты. Я тебя знаю. Ты тот парень, который всегда сидит в первом ряду. Ты опять здесь. Снова смотришь.

Он рухнул на соседний стул, ударившись локтем о стойку. Бармен молча поставил перед ним стакан с виски, и Майк залпом выпил половину, шумно выдохнув.

Лукас не поднял головы, но его пальцы сжали страницу книги чуть сильнее.

- Я просто люблю музыку, - сказал он ровно, хотя внутри всё дрожало. - Это преступление?

- Нет, - ответил Майк, поворачиваясь к нему. Его глаза, мутные и красные, пытались сфокусироваться на лице Лукаса. - Но ты смотришь так, будто я тебе что-то должен. Будто я должен тебе ответ.

Лукас медленно закрыл книгу и положил её на стойку. Его голос был спокойным, но в нём слышалась та особенная сталь, которую он редко показывал.

- А ты мне что-то должен? - спросил он, и его глаза встретились с глазами Майка. - Ты сам так сказал. Может быть, ты прав. Может быть, ты должен мне ответ. На один вопрос.

Майк нахмурился, чувствуя, как его раздражение смешивается с любопытством.

- Какой вопрос?

- Почему ты играешь? - спросил Лукас, и его голос был тихим, почти шёпотом. - Не для денег, не для славы. Почему ты вообще взял гитару в руки?

Майк замер. Он хотел сказать что-то резкое, отмахнуться, но слова застряли в горле. Он смотрел на Лукаса, на его бледное лицо, на его глаза, в которых была такая глубина, что он почувствовал себя почти обнажённым.

- Потому что... - начал он и замолчал. Он не знал, как ответить. Он никогда не думал об этом. Он просто играл. Всегда играл. Даже когда память подводила, даже когда он не помнил, зачем он здесь, - его пальцы помнили. Это было единственное, что оставалось.

- Потому что когда я играю, - сказал он наконец, и его голос стал тише, почти беззащитным, - я ничего не чувствую. Ни боли, ни страха, ни... пустоты. Я просто есть. И это единственное, что у меня есть.

Лукас смотрел на него, и его лицо дрогнуло. Он видел перед собой не того агрессивного, пьяного гитариста, который только что ввалился в бар. Он видел человека, который потерял всё, даже собственную память, и пытался выжить единственным известным ему способом.

- Знаешь, - сказал Лукас, и его голос стал мягче, - я тоже так чувствовал. Раньше. Когда играл на фортепиано. Это было единственное место, где я мог забыть, что я один.

Майк поднял на него глаза, и в них мелькнула искра - не агрессии, а чего-то похожего на понимание.

- Ты тоже потерял кого-то? - спросил он, и его голос был почти трезвым.

Лукас кивнул, чувствуя, как его горло сжимается.

- Да. И я до сих пор не знаю, как с этим жить. Я просто... продолжаю. Иду вперёд. И надеюсь, что однажды это станет легче.

Майк усмехнулся, но в этой усмешке не было горечи - только усталость.

- А если не станет?

- Тогда я буду идти дальше, - ответил Лукас, и в его голосе была та особая решимость, которая появляется у людей, которые уже пережили самое страшное. - Потому что другого выхода нет. Ты можешь бежать от боли, но она всегда догонит. Единственное, что можно сделать, - научиться жить с ней.

Они замолчали. Шум бара, звон стаканов, чей-то смех - всё это отступило, оставляя между ними только тишину и то особенное понимание, которое рождается только между теми, кто знает, что такое потеря.

- За это, - сказал Майк, поднимая свой стакан, - за то, чтобы научиться жить с болью.

- За это, - ответил Лукас, чокаясь с ним тоником, и они выпили - Майк виски, Лукас тоник, и в этом жесте было больше смысла, чем в любых словах.

- Ты хорошо играешь, даже когда ты выглядишь со сцены дерьмово -произнес Костов.

Майк усмехнулся, но в этой усмешке не было насмешки - только горечь. Он махнул рукой бармену, заказал ещё виски, и когда стакан оказался перед ним, он не стал пить, а просто сжал его в ладонях, глядя на жёлтую жидкость.

- Хорошо играю, - повторил он, и голос его дрогнул. - Да я сегодня лажал как никогда. Взял не тот аккорд. Я знаю эту песню наизусть, а рука не слушается. - Он потряс правой кистью, как будто она была чужой. - Всё из-за этих... уродов. Они высасывают из меня все соки. Но ничего, я справлюсь. У меня есть время. Четыре месяца.

Он говорил громко, сбивчиво, перескакивая с темы на тему, и Лукас слушал, не перебивая. Он чувствовал, как внутри нарастает странное оцепенение - как будто он смотрит фильм, в котором главный герой - причина всех его бед, но этот герой сейчас сидит рядом и жалуется на жизнь, как обычный человек. И от этого Лукаса начинало подташнивать.

- Ты знаешь, - сказал Майк, вдруг понизив голос до шёпота, - Мне каждый ты мент, под прикрытием. - выдохнул Майк, и его мутные глаза на мгновение сфокусировались на лице Лукаса с почти детской серьёзностью.

Лукас замер. Секунду он просто смотрел на Майка, переваривая услышанное, а потом из его горла вырвался смех - резкий, надрывный, почти истерический, который он не мог сдержать. Он смеялся, запрокинув голову, хватаясь за край стойки, и слёзы выступили на глазах - не от боли, а от абсурдности этого заявления, от того, как вселенная подкинула ему эту дикую шутку именно сейчас, когда он изо всех сил пытался сохранить лицо.

Майк отпрянул, его брови съехались к переносице, и он уставился на Лукаса с выражением, которое ясно читалось: «Ты что, совсем чокнулся?» Он даже отодвинулся на стуле, будто боялся, что этот странный парень в кепке сейчас схватит его за горло.

Лукас вытер глаза тыльной стороной ладони, всё ещё всхлипывая от смеха, и наконец выдавил:

- Был бы я ментом, я тебя бы уже загреб, идиотина. Ты бы уже сидел в участке с трубкой в зубах и рассказывал, кому должен деньги. - Он покачал головой, и смех начал стихать, переходя в тихую усмешку. - Слушай, если бы я был копом, я бы не торчал в первом ряду на твоих концертах. Я бы пришёл с ордером и забрал твой усилитель в качестве вещдока.

Майк моргнул, и его лицо медленно начало разглаживаться. Он смотрел на Лукаса с недоумением, но в глазах уже не было той настороженности, что секунду назад - только любопытство и лёгкое изумление.

- Ты странный, - сказал он, и в голосе его прозвучала почти детская обида. - Серьёзно, чувак. Ты сидишь тут, пьёшь тоник, смеёшься, как псих, и говоришь мне, что я идиот. Это что, новый способ знакомиться?

- Не знаю, - ответил Лукас, пожимая плечами. - А ты часто знакомишься с теми, кто называет тебя идиотом?

- Первый раз, - признался Майк, и уголок его губ дёрнулся в сторону - не улыбка, но что-то близкое к ней. - Обычно я плачу за виски и нахожу компанию попроще. Но ты... ты не похож на простого.

Лукас вздохнул, отпил тоник, чувствуя, как холодный напиток остужает горло. Внутри него отпускало - медленно, с каждым выдохом, словно волна, которая начинала отступать от берега. Он смотрел на Майка, и впервые за многие месяцы он видел не убийцу, не причину своей боли, а просто человека - уставшего, загнанного, сломленного, но всё ещё цепляющегося за что-то. И от этого становилось чуть легче дышать.

- Слушай, - сказал он, поворачиваясь к Майку лицом. - Ты говоришь, что у тебя есть четыре месяца. Что ты собираешься делать? Продавать гитару? Искать нормальную работу?

Майк фыркнул, но в этом звуке не было презрения - только усталость.

- Что я могу делать, кроме музыки? - Он развёл руками. - Я не умею считать чужие деньги, я не умею водить грузовик, я даже не умею нормально готовить, кроме как яичницу. Единственное, что у меня выходит, - это играть. Но игра не кормит, когда ты в долгах. И я не знаю, что делать. - Он понизил голос. - Я даже не знаю, сколько я им должен. Я брал на развод, потом брал ещё, потом ещё, а теперь сумма такая, что я боюсь смотреть.

Лукас нахмурился, поставил стакан на стойку и положил локти на искусственный мрамор, подаваясь вперёд.

- Сколько? - спросил он тихо.

- Около пятнадцати тысяч, - выдохнул Майк, и его голос дрогнул. - Может, больше. Я уже сбился со счёта. Они давали мне тысячу здесь, две там, а проценты...

- Проценты, - перебил Лукас, и в его голосе мелькнула горечь. - Они дерут с тебя такие проценты, что даже банкиры бы обзавидовались. Ты попал в ловушку, Майк. Но это не значит, что ты не можешь из неё выбраться.

Майк поднял глаза, и в них мелькнула искра - почти надежда, но приглушённая, как свеча под колпаком.

- Ты серьёзно? - спросил он. - Ты думаешь, есть выход?

- Не знаю, - честно ответил Лукас. - Но если ты будешь сидеть в баре и жалеть себя, выход точно не появится. Может, стоит найти нормальную работу. Даже временную. Грузчиком, водителем, в ночную смену на заправку. Сейчас много работы, если не бояться.

Майк усмехнулся, но в этот раз усмешка была без горечи - скорее, с иронией.

- Ты серьёзно предлагаешь мне устроиться на заправку? - Он покачал головой. - Я, который играл перед сотнями людей, буду стоять за кассой и говорить «добрый вечер, с вас тридцать пять долларов»?

- А что в этом плохого? - спросил Лукас, и голос его стал ровным, почти спокойным. - Ты не хуже других. У тебя руки есть, голова на плечах. И музыка никуда не денется. Ты можешь играть по ночам, в выходные, в свободное время. Но сначала нужно закрыть эти долги, чтобы тебя не убили где-нибудь в переулке. Потому что эти ребята, - он кивнул в сторону двери, имея в виду недавних визитёров, - они не будут ждать. Они дали тебе срок. Используй его.

Майк долго смотрел на Лукаса, и его глаза - всё ещё мутные, с красными прожилками, - медленно прояснялись. Он взял стакан с виски, но не выпил, только повертел его в руках, слушая, как звенит лёд о стекло.

- Ты странный, - сказал он снова, но уже мягче. - Ты сидишь здесь, с незнакомым человеком, и говоришь ему, как жить. Почему тебе не всё равно?

Лукас перевёл взгляд на отражение в зеркале за стойкой, где их лица - его бледное, с вечной синевой, и Майка - красное, уставшее, - смотрели друг на друга из-за стекла. Он не знал, что ответить. Потому что правда была слишком сложной, слишком извилистой, чтобы выложить её в этой забегаловке, под грязным светом, где пахло жареным луком и прошлым.

- Наверное, потому что я тоже что то терял, - сказал он наконец, и слова вышли тягучими, как тот виски, который стоял перед Майком. - И я знаю, что значит сидеть и смотреть, как кто-то тонет, и ничего не делать. Мне надоело просто смотреть.

Майк нахмурился, но не стал спрашивать. Вместо этого он поднял свой стакан и чокнулся им о стакан Лукаса, который так и стоял с тоником.

- За то, чтобы не тонуть, - сказал он. - И чтобы идиоты, вроде меня, не брали в долг у каких-то уродов.

- За это, - ответил Лукас, и они выпили - Майк виски, Лукас тоник. Горький привкус осел на языке.

Разговор покатился дальше, как старый, хорошо смазанный механизм. Майк рассказывал о своей группе, о том, как они начинали, о старом гараже, где они репетировали до потливости, о том, как однажды порвали колонки, играя «Smells Like Teen Spirit» на полной громкости. Лукас слушал, изредка кивал, и в какой-то момент поймал себя на том, что впервые за три года он не чувствует того ледяного кольца, что обычно сжимало его грудную клетку при виде Майка. Он просто слушал. Как старого знакомого, который снова оказался рядом.

- А ты играешь? - спросил Майк, когда Лукас замолчал. - Я смотрю на твои руки. У тебя пальцы длинные, как у пианиста. Или гитариста.

Лукас опустил взгляд на свои ладони, лежащие на стойке. Да, пальцы были длинные, с натруженными подушечками - память о тех ночах, когда он не отпускал клавиши до рассвета.

- Когда-то, - сказал он тихо. - Уже не играю.

- Почему? - спросил Майк, и в его голосе не было любопытства - только тихое понимание, как у человека, который знает, что иногда музыка - это слишком больно.

- Потерял кое-что, - ответил Лукас. - Или кого-то. Не могу доделать одну мелодию без него. А доделывать в одиночку - не хочу.

Майк нахмурился, и в его глазах мелькнула искра - та самая, что была минутой раньше, когда он говорил о сне.

- Звучит так, будто ты потерял кого-то важного, - сказал он. - Мне жаль.

- Не надо жалости. - отрезал Лукас, но голос его был мягким.

Они помолчали, и тишина была не тяжёлой, а спокойной, как после долгого разговора, когда слова уже сказаны, а усталость накрывает мягким одеялом. Майк допил свой виски, отодвинул стакан и положил голову на сложенные руки, на стойку. Свет ламп отражался в его красных волосах, делая их тусклыми, как старое золото.

- Слушай, - пробормотал он сквозь полудрёму. - Ты знаешь, что происходит, когда музыка заканчивается? Я не про концерт. Я про внутри. Когда ты перестаёшь слышать ноты, а в голове только тишина. И эта тишина громче любого гитарного соло. Ты когда-нибудь чувствовал такое?

Лукас смотрел на него, и в горле встал тот самый ком, который он научился глотать, но который никогда не проходил до конца.

- Каждый день, - ответил он едва слышно. - Каждый день, Майерс

Майк что-то промычал, уже теряя связь с реальностью, и его голова соскользнула с рук, повиснув на уровне локтей. Он начинал проваливаться - доза, принятая до концерта, уходила, уступая место усталости и алкоголю. Его глаза закрывались, дыхание становилось ровным, но с лёгким храпом, и он дёргал плечом, пытаясь не уснуть.

Лукас посмотрел на него, и в груди не было привычной злости. Только странная, почти отеческая жалость. Он вздохнул, достал телефон, вызвал такси, и когда машина подъехала, он помог Майку встать - тот едва держался на ногах, весь его вес навалился на плечо Лукаса.

Они вышли под дождь, который уже стих, оставив после себя мокрый асфальт, блестящий под оранжевыми фонарями, и тяжёлый запах озона. Лукас усадил Майка в такси, назвал адрес - старый кирпичный дом на Пятой, - и когда он уже собирался закрыть дверцу, Майк вдруг приоткрыл глаза.

В них, сквозь мутную пелену, блеснул осмысленный свет - не наркотический, не алкогольный, а чистый, почти ясный.

- Эй, ментяра, - сказал он, и в голосе его дрожала улыбка, - я буду ждать тебя снова в первом ряду. Придёшь? Хотя бы чтобы сказать мне, что я опять взял не тот аккорд.

Лукас застыл на мгновение, а потом медленно, почти невесомо улыбнулся - впервые за долгое время, впервые с тех пор, как он стоял на кухне и смотрел, как исчезают за поворотом фары их машины.

- Приду, - сказал он. - Только не спи за инструментом.

Майк хмыкнул, закрыл глаза, и такси тронулось, оставляя Лукаса одного на мокром тротуаре. Он стоял, глядя вдаль, где красные огни машины таяли в ночной сырости, и внутри него, где-то под рёбрами, разгоралось что-то новое - тёплое, почти забытое. Не дружба. Не прощение. Но возможность, что завтра наступит и будет не похоже на сегодня. И, может быть, этого было достаточно, чтобы сделать следующий шаг.