Глава два

Майк проснулся оттого, что кто-то настойчиво долбил в стену — нет, это было не в стене, это было у него в голове. Глухой, ритмичный стук, который то затихал, то набирал силу, словно барабанщик решил устроить репетицию прямо в его черепе. Он приоткрыл один глаз и тут же зажмурился — полоска света, пробившаяся сквозь грязные жалюзи, резанула по сетчатке, как скальпель. Где-то за окном громко чирикнула птица, и Майк выругался шепотом, перевернулся на спину и уставился в потолок.

Потолок был низким, с желтоватыми разводами от протечек, и в одном углу висела паутина, которая, казалось, росла здесь ещё со времён, когда мотель назывался по-другому. «У дороги» — так он назывался сейчас, и это было идеальное название для места, где останавливаются те, кто никуда не спешит и которым, по сути, некуда возвращаться. Парень приподнялся на локтях и оглядел комнату: на полу валялась фланель, скомканная гитарная струна, пустые бутылки из-под воды и чей-то забытый носок. Он не помнил, когда снял этот носок, и был уверен, что это не его. Но Майерсу было всё равно.

Он сел на край кровати, свесив ноги, и потер лицо ладонями. Кожа была липкой, щетина за ночь успела отрасти настолько, что колола пальцы. Он нашарил на тумбочке очки — тонкая стальная оправа, которую снимал только когда засыпал или когда слишком сильно ударялся головой о барабанную стойку. Протерев стекло о край футболки, надел их, и мир обрел резкость: ободранные обои, продавленный матрас, дешевый ковер с вытоптанной серединой. На стене висело зеркало в пластиковой рамке, и в нём отражался человек, которого Майк видел каждое утро, но так и не научился узнавать. Волосы торчали в разные стороны, под глазами залегли тени, а губы были сухими и бледными. Он провёл рукой по волосам, пытаясь придать им хоть какой-то вид, и усмехнулся — это было безнадёжно.

За окном было серое утро. Сентябрь начинал цепляться за листву клёнов, растущих вдоль шоссе, но солнце ещё не пробилось сквозь низкие облака. Майк натянул джинсы, накинул ту же фланель, что валялась на полу, и сунул ноги в потёртые конверсы. Он не знал, который час — часы остались в гримерке, — но живот урчал, а кофеин требовал немедленного восполнения. Он вышел из номера, тихо прикрыв дверь, и направился через пустую парковку к единственному открытому заведению на этой улице.

Закусочная «Розовая лампа» торчала на углу, как обшарпанный реликт — из тех мест, где кофе до сих пор наливают в толстые кружки с отбитыми краями, а на вопрос «соевое?» только хмыкают. Майк толкнул дверь, и та заныла петлями, впуская его в облако прогорклого масла, старого жира и пригоревшего кофе, которое висело здесь, кажется, ещё с семидесятых. Внутри было душно и сумрачно: неоновая вывеска над стойкой тускло мигала, разбрызгивая розовый свет по липкому полу, а пластиковая стойка под «мрамор» вся покрылась сетью царапин и желтизной от сигарет. За ней стояла Дорис — женщина за пятьдесят с короткой стрижкой, в засаленном фартуке, — она лениво протирала грязной тряпкой треснувшую поверхность и даже не подняла глаз, потому что давно знала, что этот красный придурок возьмёт свой обычный яичный сэндвич.

— Чёрный, как моя душа, — сказал Майк, садясь в кабинку у окна. — И яичницу, пожалуйста. Если яйца не просрочены.

— Они всегда свежие, Майк, — устало ответила Дорис, наливая кофе в кружку с отбитой ручкой. — Ты каждую неделю одно и то же спрашиваешь.

— Я заботливый, — улыбнулся он, но улыбка вышла натянутой.

Дорис поставила перед ним кружку и скрылась за кухонной дверью. Майк взял её в руки — керамика обжигала ладони, и он с наслаждением втянул пар, вдыхая горький запах. За окном по главной улице проехал грузовик, нагруженный досками, и где-то вдалеке залаяла собака. Даск-Фолс просыпался медленно, неохотно, как старик, которому некуда спешить.

Майк выудил из кармана джинсов смятую салфетку — ту самую, что прихватил из гримерки, — и дешёвую шариковую ручку, купленную на заправке бог знает когда. Он хотел записать рифф, который всю ночь скребся в затылке, но пальцы намертво забыли, как держать струны, а мысли шарахались в стороны, как мокрицы от света. На салфетке легло несколько кривых, дрожащих линий — он зло чиркнул поверх них и выругался сквозь зубы.

Память скользила, как подметки по жирному полу. Он не помнил, где вчера засунул медиатор, не помнил имени той рыжей девицы с прошлой недели, а главное — он силился, но никак не мог выловить лицо того парня, что стоял вчера у самой сцены. Светловолосый. Худой. Стоял и смотрел — не отрываясь, не моргая, словно знал что-то, чего гитарист сам о себе не ведал. Майк нахмурился, уперся взглядом в заляпанный кафель, пытаясь восстановить хоть нос, хоть скулу, хоть разрез глаз, — но память выдавала только смазанное пятно, как если бы кто-то стёр мокрой тряпкой свежий рисунок. Иногда ему казалось, что этот парень — не совсем настоящий. Слишком правильный свет падал на его волосы в те мгновения, когда Майк краем глаза ловил его отражение в витрине. И однажды, когда он обернулся, Лукас стоял на том же месте, но его тень на асфальте была длиннее, чем должна быть, и падала в другую сторону. Майк тогда моргнул — и всё стало обычным. Он списал это на усталость.

Однако вместо лица осталось странное, липкое чувство — будто тот незнакомец все еще стоял где-то за спиной, и воздух от него был тягучим, как патока. Майка тянуло к этому образу с непонятной силой, как магнитом к железу, хотя он не мог даже объяснить, что именно его цепляло — жест? молчание? — но внутри застревало что-то похожее на невысказанную ноту, и она зудела, требовала возврата.

Он отмахнулся, отхлебнул остывший кофе и уставился в замызганное окно, за которым серая улица текла мимо, равнодушная к его потерям.

━───────⊹⊱✫⊰⊹───────━

Колокольчик над дверью звякнул — и Лукас заставил себя не поворачивать головы. Он отлично знал, кто сидит у заляпанного окна. Знал до дрожи в пальцах, но притворяться, будто тот красноволосый парень с гитарными каракулями — всего лишь очередной прохожий, было единственным спасением. Он скользнул к стойке, коротко кивнул Дорис и выдохнул заказ так невнятно, что та переспросила, нахмурившись. Чай плеснули в ту же щербатую кружку, из которой пили все, — он отсчитал мелочь, даже не глядя на ладонь, и только тогда позволил себе обернуться к залу.

Их глаза встретились на краткий миг — ровно настолько, чтобы Лукас уловил в чужих зрачках растерянность. Тот его не признал, и от этого под рёбрами неприятно кольнуло, будто осколок стекла. Он отдернул взгляд — резко, словно обжегся о раскаленную стойку, — и опустился за дальний столик, спиной к гитаристу. Раскрыл книгу — названия он уже не запомнил, — но буквы тотчас рассыпались серыми мошками, не желая складываться в слова. А затылком, каждой нервной клеткой, он чувствовал чужой пристальный взор — лёгкий, почти без напряжения, но от него кожа на шее начинала нестерпимо зудеть. Лукас сжал корешки пальцами, втянул воздух поглубже — жирный, прокисший воздух забегаловки оседал на языке, и это помогало не думать о том, кто сидит в двадцати шагах.

Он ненавидел себя за эту слабость. За то, что не мог просто подойти и сказать: «Я друг твоего брата, и ты убил его». Но если он скажет это, Майк либо сломается окончательно, либо вычеркнет его из жизни. А Лукас не мог позволить себе исчезнуть из его поля зрения — потому что тогда он потеряет последнюю связь с Эриком. Поэтому он будет молчать. Смотреть. Ждать.

Что-то мягко стукнулось о его кед. Он опустил глаза — смятая салфетка с кривыми росчерками лежала у ног. Поднял, обернулся и протянул владельцу, стараясь, чтобы голос не предательски сорвался:

— Держи.

Фраза вышла сиплой и обрывистой — будто он не произносил ни слова несколько суток подряд.

— Спасибо, — донеслось в ответ. Лукас заметил его пальцы, заметил короткую заминку — тот будто хотел еще что-то добавить, но Лукас уже отвернулся и вперился в книгу, хотя текст по-прежнему плясал перед глазами, издеваясь над его попытками сосредоточиться.

Сзади звякнула кружка о мрамор — кто-то допил кофе. Затем шуршание мятых купюр, прощание с Дорис, шаги к двери. Дверь хлопнула, колокольчик дернулся еще раз — и в зале повисла та особенная тишина, которая бывает только после того, как уходит человек, о котором ты не знаешь, хочешь ли помнить. Лукас перевёл дыхание, закрыл книгу и уставился в пустую кружку с остатками чайной плёнки. Пальцы на обложке все еще подрагивали, и он никак не мог решить — легче ему стало, когда тот ушёл, или горше оттого, что он сам не окликнул его.

━───────⊹⊱✫⊰⊹───────━

Снаружи солнечный свет ударил по зрачкам, выжигая остатки полумрака. Майк сунул руку в джинсы — сигаретная пачка хрустнула пустотой. Он выругался сквозь зубы, сплюнул и побрёл вдоль улицы, где редкие прохожие растворялись в полуденном мареве. У витрины музыкального магазина он притормозил — внутри, за пыльным стеклом, висела старая акустика с трещиной на деке, струны её посерели от времени. Он уставился на неё, и в голове снова заскрёбся тот самый рифф — ускользающий, как мыло в воде. Может, к вечеру отпустит, — подумал он и двинулся дальше, мимо закрытых ставней и пустых витрин. Город лежал вялый, будто после долгой лихорадки; ветер гнал по асфальту сухие листья, шуршал ими у порогов, складывал в пожухлые кучи у ржавых водосточных труб.

У бензоколонки он купил пачку из автомата — автомат клацнул, выплюнул её, как старый мент. Майк чиркнул зажигалкой, привалился к колонне, втянул дым — горький, с привкусом бензина. Небо над головой редело: облака расступались, пропуская робкие лучи, и они падали на мокрый асфальт, отражаясь в лужах маслянистыми бликами. Внутри, где-то под рёбрами, нарастало что-то тёплое — почти забытое, похожее на предчувствие. Ему хотелось играть. Не для толпы, не для денег, а просто чтобы вытрясти из пальцев эту глухую вибрацию, которая жила в костях. Он затушил окурок о подошву и зашагал к гаражу — к их базе, к бетонной коробке у железнодорожных путей.

Гараж торчал в конце тупика, прижатый к насыпи. Когда-то здесь ремонтировали грузовики, но теперь от мастерской остались лишь масляные пятна на полу — они чернели бесформенными картами, — старый сверлильный станок в углу, похожий на доисторического зверя, и пара стульев, у которых ножки держались на честном слове. Запах бензина, солярки и сырого цемента витал в воздухе, смешиваясь с плесенью от старых тряпок. Майк отомкнул замок, с рывком поднял рольставни — они загремели, впуская серый дневной свет, что разлился по полу мутными лужами. Он дёрнул за шнур лампочки — та качнулась на проводе, зажглась тускло-жёлтым, и её свет заплясал на стенах вместе с тенью от собственного провода.

Он рухнул на продавленный диван, стоявший лицом к ударной установке. Рядом, в раскрытом кейсе, лежал его «Fender» — старый, потёртый, с царапинами на грифе. Он взял его, провёл большим пальцем по струнам — низкий, глухой гул разнёсся по бетону, ударился в стены и затих, словно прося усилителя. Он подключил комбик, повернул ручку громкости на треть, перебирал аккорды, пытаясь выловить ту самую последовательность, но она ускользала, юркая, как рыба в мутной воде. С досады он стукнул ладонью по деке — гитара отозвалась глухим стоном.

Через час в гараж ввалились Дэн и Сэм — всегда вместе, всегда с грохотом. Дэн тащил шестипак дешёвого пива, этикетки на банках облезли, и он с размаху шлёпнул упаковку на станок. Сэм, как обычно, дымил — хотя курить внутри давно запретил себе сам Майк, но Сэму было плевать, он выпускал кольца в потолок и ухмылялся.

— О, гляди, — сказал Дэн, похлопывая Майка по спине с такой силой, что тот качнулся. — Наш сонный гений. Ты часом не помнишь, что сегодня среда, а не воскресенье?

— Помню, — буркнул Майк, кривя губы в подобии улыбки. — Просто рифф не идёт. Всё утекает, как вода сквозь пальцы.

— Может, потому что ты вчера закинул один, а? — поддел Сэм, подмигнув. — Мы-то видели, как ты после концерта уполз в гримёрку. Одну-то дозу точно себе вогнал, не отпирайся. Глаза красные, как у кролика-алкоголика.

— Да бросьте, — отмахнулся Майк, но уголки его губ дрогнули. — Нормально всё. Просто голова дурная.

— Голова дурная от того, что ты думаешь, — хохотнул Дэн, открывая банку с шипением. — Сыграй-ка, что у нас было вчера. Та пустота — она была огонь.

— Не хочу повторяться, — сказал Майк, но пиво взял — тёплое, горькое, с пеной, которая осела на губах. Он глотнул и уставился в грязное окно. За ним, через запасные пути, у столба стояла фигура — серая футболка, светлые волосы, сутулые плечи. Тот самый парень. Не смотрел на гараж, смотрел в сторону путей, но Майк знал — он не случайно здесь.

— Дэн, — сказал он, не отрывая взгляда. — Тот парень, вон у столба. Ты его знаешь?

Бен лениво обернулся, глотнул пива и пожал плечами.

— Хрен его знает. Местный, небось. Но чего он там торчит? Может, поезда ждёт. Расслабься, Майк.

— Он вчера стоял у сцены, — сказал Майк, и голос его вдруг стал твёрже. — В первом ряду. Смотрел так, будто... не знаю. Будто читает меня.

— О, — Сэм осклабился, выпуская дым в сторону окна. — А может, это мент под прикрытием? Прикинь: светловолосый, тихий, с книжечкой. Идеальный легавый. Сейчас возьмут нас за жабры за тот прошлогодний скандал с аппаратурой.

— Да иди ты, — фыркнул барабанщик. — Сэм, у тебя паранойя, как у моей бабки, которая в каждом шорохе чует участкового. Но вообще, Майк, если ты думаешь, что он коп, то ты больной на всю голову. Что ему тут делать? Вдыхать масляные пары?

— Не знаю, — ответил Майк, но внутри кольнуло неприятное — а вдруг и правда? Может, он следит? Но в то же время в том парне не было ничего от мента — слишком тихий, слишком неуверенный, плечи сутулые, и взгляд не цепкий, а скорее потерянный. И это противоречие раздирало Майка: он не хотел верить в хорошее, но и плохое не укладывалось.

— Слышь, — шатен хлопнул его по коленке, — дай-ка гитару. Ты как в воду опущенный. Мы с Сэмом тут, чтобы играть, а не рассуждать о шпионах. Врубай комбик, я на барабанах, Сэм в бас — и погнали. Тот рифф сам вылезет, если не думать.

Майк выдохнул, заставил себя отпустить мысли. Он взял гитару, закрыл глаза и начал — пальцы пошли сами, вытаскивая из струн что-то новое, текучее, как свинец. Другой подхватил ударами, Сэм вплёлся низкой вибрацией, и они втроём заполнили бетонную коробку звуком — живым, грубым, настоящим. В нём тонули и гудки поездов, и треск лампочки, и все подозрения. Майк забыл и о парне, и о менте, и о себе — он был только движением, только струной, которая вибрирует в унисон с чужим сердцем.

Репетиция выдохлась, когда за окном стемнело. Фонари зажглись оранжевыми шарами, и их свет лёг на пол косами теней. Дэн сгрёб пустые банки, Сэм погасил последний окурок о подошву.

— Отличный рифф, чувак, — сказал шатен, толкая Майка в плечо. — Теперь точно залетит. Только не закидывайся больше перед репой, а то опять будет тебя носить по стенам.

— Да пошёл ты, — усмехнулся Майк, но в голосе была благодарность.

Ребята ушли, оставив его одного. Он выключил усилитель, убрал гитару в кейс, защёлкнул замки. Тишина после шума давила на уши, и он вышел наружу, запер рольставни. Сделал несколько шагов к калитке — и вдруг заметил на капоте старой разбитой «Тойоты», вросшей в землю, странный предмет. Компакт-диск в прозрачной коробочке, без обложки, без надписей. Он оглянулся — улица пуста, только ветер играет с бумажкой у столба. Майк поднял диск, открыл — внутри CD-R, а на нём маркером выведено: «для брата».

Он замер. Сердце сбилось с шага. «Для брата», — повторил он про себя, и ком в горле стал горячим, почти болезненным. У него не было брата. Он был уверен в этом — или думал, что уверен. Но почему-то надпись вдруг показалась знакомой, как запах дома, в котором ты не был много лет.Он сел на ступеньку, порылся в кармане и вытащил старенький плеер — потёртый, с царапинами, верный спутник.

———
Двумя часами ранее.

Лукас стоял за углом гаража, прижавшись спиной к холодной стене, и смотрел, как Майк репетирует с Дэном и Сэмом. Сквозь щель в ржавых воротах он видел его — красные волосы, мокрые от пота, закрытые глаза, пальцы, которые летали по грифу с той механической точностью, которая даётся только годами и болью. Он слышал, как музыка рвётся наружу, и в каждом аккорде ему чудился голос Эрика.

Он ждал, пока ребята уйдут. Дождался, когда Дэн хлопнул Майка по плечу и они вышли, оставляя гитариста одного в гараже. Лукас выждал ещё несколько минут, пока Майк не начал собираться, и, когда тот вышел и направился к калитке, он бесшумно скользнул к старой «Тойоте», вросшей в землю, и положил на капот компакт-диск в прозрачной коробочке.

Его пальцы дрожали, когда он касался холодного пластика. На диске, который он записал прошлой ночью, была только одна дорожка — «Blue Train» Колтрейна. Та самая, которую они с Эриком слушали в последний вечер, когда сидели на кухне и спорили о том, какой переход лучше. Лукас помнил, как Эрик тогда сказал: «Эта мелодия — как обещание. Она всегда возвращается к началу, но каждый раз по-новому. Как люди, которые уходят и возвращаются.» Лукас тогда не понял, что он имел в виду. Теперь — понял.

Он написал на диске маркером: «для брата» — и замер. Слова были слишком прямыми, слишком болезненными. Но он не мог написать ничего другого. Он хотел, чтобы Майк увидел эту надпись и почувствовал хотя бы тень того, что чувствовал он сам. Даже если Майк не вспомнит, даже если он просто выбросит диск, — Лукас должен был попытаться.

Он отошёл в тень, когда Майк вышел из гаража и запер ворота. Он видел, как гитарист заметил диск, как поднял его, как его лицо изменилось, когда он прочитал надпись. Лукас затаил дыхание, когда Майк сел на ступеньку, достал плеер и вставил диск. Он видел, как Майк замер, услышав первые ноты саксофона, и его сердце сжалось от боли, когда он увидел, как по щекам Майка потекли слёзы.

«Ты не знаешь, кто я, — подумал Лукас, глядя на него из темноты, — но музыка знает. Она помнит. И, может быть, когда-нибудь ты тоже вспомнишь.»

Он развернулся и ушёл в ночь, не оглядываясь, оставляя Майка наедине с диском и той болью, которую он сам носил в себе уже три года.

———

Вставил диск, надел наушники, и через секунду в уши хлынул треск винила, а за ним — саксофон Колтрейна, низкий, хриплый, с меланхоличной томностью. «Blue Train». Он узнал эту пьесу сразу — всем телом, каждой клеткой, хотя никогда не мог вспомнить, где и с кем её слушал. Память молчала, но мышцы запомнили: этот ритм качал его когда-то, этот голос саксофона был частью чьей-то близости.

Слёзы потекли сами — медленно, беззвучно, горячими дорожками по щекам. Он не вытирал их, смотрел на небо, где зажигались первые звёзды, и в груди разрасталось что-то огромное, непонятное, почти непереносимое. Он знал — диск оставил тот светловолосый. Он не знал, как его зовут, но теперь он знал наверняка: это не случайность, и музыка, и надпись, и тот взгляд — всё звено одной цепи, которая тянет его куда-то в прошлое, о котором он забыл, но которое не забыло его.

Диск кончился, в наушниках повисла белая тишина. Майк снял их, посмотрел на коробочку в руке, на слова «для брата», и прошептал в густую тьму:

— Кто ты, чёрт возьми, такой?..

Но ответа не было — только далёкий гудок товарняка, который разорвал тишину и растаял где-то за путями, унося его вопрос в ночь, где не было ни ответов, ни имён.

Он засунул руку в карман и нащупал обёртку — ту самую, что лежала там со вчерашнего дня, хотя он не помнил, когда положил её. Майк отломил кусочек тёмного шоколада. Горечь обожгла язык, и он поморщился, но почему-то не выплюнул. В этом вкусе была странная правда — как будто он уже пробовал его раньше, в другом месте, с другим человеком. Он посмотрел на обёртку, на которой не было названия, и вдруг понял: этот шоколад был его. Того, кого он не помнил. И он съел его весь до последней крошки, чувствуя, как горечь оседает на губах, как обещание. Товарный поезд уже ушёл, но в груди осталось что-то тёплое, почти забытое.