Глава один

Паб «У Слепого Бармена» на окраине городка Даск-Фолс, Невада, вмещал человек шестьдесят, но казалось, что внутри бьется сердце целого города. Воздух прокурен до синевы, смешан с потом, дешевым пивом и запахом мокрых курток. Сцена - три фанерных щита, сколоченных на скорую руку, - едва выдерживала вес барабанной установки, но «Bleed» уже раскачивал зал так, что с потолка сыпалась штукатурка.

В центре этого урагана стоял Майк. Его красные волосы взмокли и торчали во все стороны, как языки пламени. Тонкая стальная оправа очков давно сползла на кончик носа, но он не поправлял - он вообще ничего не замечал, кроме грифа «Fender Stratocaster», который вибрировал у его груди. Пальцы левой руки порхали по ладам с той механической безупречностью, которую дают только годы и адреналин; правой он бил по струнам так яростно, что медиатор то и дело выскальзывал, и он подхватывал его зубами, не прерывая риффа.

Соло - грязное, тягучее, с привкусом блюза и металла - рвалось из колонок, перекрывая крики публики. Майк закрыл глаза. Его тело жило отдельно от мозга: ноги пританцовывали, колени сгибались в такт, плечи ходили ходуном. Он чувствовал, как струны вибрируют под подушечками, как горячий воздух обжигает горло, как барабаны вгрызаются в ритм - Бен, их ударник, лупил по тарелкам с дикой улыбкой, потеряв счет времени. Басист Сэм присел у монитора, выжимая из своего «Rickenbacker» низкий гул, от которого у зрителей вибрировало в груди.

Майк распахнул глаза и обвел взглядом зал. Лица сливались в одно цветное пятно - синие огни софитов, красный дым, вспышки зажигалок. Люди прыгали, визжали, показывали козу, и он чувствовал их энергию, как электричество, проходящее через кабель в его гитару. Он улыбнулся - той самой кривой, чуть нахальной улыбкой, которая делала его похожим на парня из подростковых грез, хотя внутри уже давно не было ни мечты, ни трезвого сознания. Он не думал ни о завтрашнем дне, ни о прошлом. Прошлое давно кануло в туман - там, где его память оставила сияющую черную дыру.

Рифф оборвался последним аккордом - долгим, пронзительным, затухающим под гул публики. Дэн ударил по тарелке, и звук разбился о стены. Тишина длилась секунду, а потом зал взорвался овациями. Майк поднял гитару над головой и поклонился, чувствуя, как дрожат ноги - то ли от усталости, то ли от пустоты в желудке, которую он привык заливать не пивом.

- Мы «Bleed»! Спасибо, Даск-Фолс! - крикнул он в микрофон, и толпа ответила еще громче.

Группа сгрудилась на крошечной сцене, обнимаясь, хлопая друг друга по плечам. Майк потянул за шнур, отключил гитару и махнул ребятам в сторону двери за задником сцены - туда, где за грязным занавесом пряталась так называемая «гримерка».

---

Костов не мог уйти. Не сейчас. Не после того, как увидел его на сцене - живого, настоящего, с этой гитарой, которая вибрировала в его руках, как продолжение его тела. Лукас стоял у самого края сцены, прижавшись спиной к колонке, и его пальцы впивались в собственные предплечья, оставляя красные полумесяцы. Он боялся, что если разожмёт руки, то рванёт вперёд, на сцену, схватит этого красноволосого за плечи и закричит: «Ты помнишь меня? Помнишь ту ночь? Ты помнишь, что ты убил моего лучшего друга?»

Но он не двигался. Он заставлял себя смотреть, впитывать каждое движение Майка, каждую ноту, которую тот извлекал из струн. И внутри него боролись два голоса.

Первый - злой, уставший, тот, что кричал в пустоту: «Он заслуживает этого. Он забыл. Он вычеркнул Эрика из своей памяти, как будто того никогда не существовало. Он даже на похороны не пришёл - лежал в больнице и притворялся, что ничего не помнит. Пусть мучается. Пусть гниёт в этой своей дряни.»

А второй - тихий, почти неслышный - шептал: «Но он же не виноват. Травма. Врачи сказали - амнезия. Он не помнит. Он даже не знает, что у него был брат. А ты стоишь здесь и молчишь. Ты мог бы подойти, сказать ему правду... но ты боишься. Ты боишься, что если он узнает, то сломается окончательно. Или - что ещё хуже - что он посмотрит на тебя и скажет: „Ты кто?" - и в его глазах не будет ни тени узнавания.»

Лукас сглотнул, чувствуя, как горло сжимается от этой мысли. Он уже слышал это однажды. Когда мать Майка, миссис Люси, сказала ему: «Он не помнит тебя, Лукас. Он не помнит ни Эрика, ни ту ночь. Оставь его. Пожалуйста.» И он оставил. Тогда. Но теперь, спустя три года, он снова здесь. Он не мог уйти. Не мог перестать смотреть на этого человека, который был и убийцей, и жертвой, и единственной нитью, связывающей его с прошлым.

Он смотрел, как Майк уходит за кулисы, и чувствовал, как его ладони становятся влажными. «Прости, Эрик, - прошептал он в тишину, - я не могу его бросить. Даже если он не помнит. Даже если я ненавижу его за то, что он жив, а ты - нет. Я не могу. Потому что если я перестану смотреть, то потеряю тебя окончательно.»

---

Кладовка с ободранными обоями, продавленным диваном, складным стулом и зеркалом, засиженным мухами. Пахло потом и сыростью. Парень плюхнулся на диван, поставив гитарный кейс между ног, и снял очки, протер их о край фланели. Бен закрыл за собой дверь, Сэм плюхнулся на пол, прислонившись к батарее.

- Это был пиздец! - выдохнул Дэн, вытирая лицо полотенцем. - Я в жизни так не играл. Ты, Майк, сегодня просто разорвал - это соло в «Пустоте» никто не ожидал.

- У них просто мозги поплавились, - усмехнулся Сэм, закуривая кривую сигарету. - Ты видел ту блондинку в первом ряду? Она кончила прямо там, я клянусь.

Майк хмыкнул, но улыбка была пустой. Он смотрел в потолок, слушая гул за стеной - там официанты убирали посуду, а кто-то уже включал шумный автомат. Он чувствовал, как адреналин уходит, и вместе с ним в тело заползает то самое липкое, тошнотворное опустошение, которое он знал слишком хорошо. Пальцы снова начинали мелко дрожать, в висках пульсировала тяжелая боль - уже не от музыки, а от отходняков.

Барабанщик словно прочитал его мысли. Он порылся в кармане кожаной куртки и извлек маленький целлофановый пакетик с белым порошком, который блеснул под тусклой лампочкой.

- У меня есть, - сказал он тихо, косясь на дверь. - Отметим успех?

Сэм затушил сигарету и кивнул, но глаза его смотрели на Майка. Все знали: гитарист всегда замыкает круг.

Майк поднялся с дивана, подошел к шаткому столику, на котором валялись пустые банки и грязные тарелки. Шатен высыпал из пакетика ровную дорожку прямо на поверхность - длинную, тонкую, почти художественную. Зеркало из-за облупившейся краски не отражало, но Майку и не нужно было видеть свое лицо. Он знал, что оно сейчас будет: бледное, с красными провалами под глазами, с вечной небритой щетиной и волосами, слипшимися от пота.

- Сегодня хороший день, - сказал парень, протягивая ему скрученную купюру. - Мы зажгли. Ты зажёг.

Гитарист взял купюру. Ему было все равно, что за день, что за ночь, что за успех. В этом порошке была единственная истина - она стирала те провалы в голове, заставляла забыть, что он вообще что-то терял. Он склонился над столом, аккуратно поднес трубочку к ноздре, вдохнул - глубоко, до резкой боли в переносице. Белая пыль обожгла слизистую, горький привкус потек в горло, и через несколько секунд мир перевернулся. Теплая волна поднялась из живота, разлилась по плечам, размяла мышцы, и дрожь ушла. Сознание выключилось из реальности, оставив только мутный свет и гул в ушах.

- Отлично, - выдохнул он, запрокинув голову, и улыбнулся своим отражением в грязном зеркале - но отражение не ответило. Оно смотрело веселящим, искусственным взглядом, как будто там стоял совсем другой человек.

Майк присел обратно на диван, взял гитару и начал тихо, почти неслышно, перебирать струны - просто так, для себя. Дэн и Сэм еще что-то обсуждали - про следующий концерт, про девушек, про деньги, - но слова пролетали мимо его ушей. Он смотрел на свои руки, которые снова были тверды, уверенны, и думал о том, как странно: играть так хорошо, когда внутри - пробел. И где-то в глубине его мозга, в той части, которая не поддавалась порошку, пульсировало смутное, липкое чувство, будто он когда-то вспоминает, но не надолго, и теперь каждый концерт - лишь попытка вернуть то, у чего нет имени.

Он поднял голову и посмотрел на дверь гримерки. За ней, в основном зале, уже гас свет, и Майк вдруг вспомнил: во время выступления, когда он обводил взглядом толпу, его взгляд зацепился за одного парня - светло-русого, с узкими плечами, который стоял у самого края сцены, почти вплотную к мониторам. Он не прыгал, не кричал, просто смотрел - и на его лице застыло что-то мучительное, знакомое до боли. Майк на мгновение замер, пытаясь вытащить из памяти имя, лицо, момент, - но ничего не всплыло. Только забытье, густое и липкое, как смола. Тогда парень отмахнулся и продолжил играть, но осадок остался. Сейчас, в гримерке, этот образ снова мелькнул перед глазами, и Майерс поморщился, но порошок уже сделал своё дело - мысль растаяла, не успев сформироваться. Он снова провалился в музыку и бесконечный белый шум.

━───────⊹⊱✫⊰⊹───────━

За стеной, в опустевшем зале, где уже гасили свет и выносили стулья, Лукас всё ещё стоял у края сцены, прижавшись спиной к колонке. Его светло-русые волосы слиплись от пота - он не двигался с начала концерта, даже когда толпа толкала его в плечи. Он смотрел на то место, где только что стоял Майк, и в ушах всё ещё гуляли отзвуки последнего аккорда. И внутри Лукаса всё переворачивалось. Потому что помнил другого Майка - того, кто смеялся над шутками, когда они втроём сидели на заднем дворе их дома и слушали джаз. Того, кто взлохмачивал волосы брату и называл его ботаником, но при этом всегда забирал его из школы, даже если был пьян в стельку.

Эрик.

Лукас закрыл глаза, и перед ним всплыло лицо друга - зелено-серые глаза, спокойная улыбка, русые волосы, пахнущие яблочным шампунем. Они вместе играли на акустике, Эрик учил его сложным аккордам, а Лукас рассказывал про Колтрейна. В ту ночь, когда Майк забрал Эрика, Лукас стоял на кухне с кружками чая и видел через окно как парни исчезают в темноте. После утром позвонила их мама, Мисс Люси.

Он не мог забыть тот звонок. Не мог забыть, как его собственные руки начали дрожать, когда он услышал слово «авария». Он рванул в больницу, но Эрика уже не было. А Майк лежал в палате с забинтованной головой - живой, но уже совсем другой.

Когда Лукас впервые заговорил с ним через неделю, Майк посмотрел на него взглядом полным непонимания и спросил: «А ты кто?» Лукас тогда сломался окончательно. Он вышел из больницы и разбил кулак о стену, выл в машине, пока не охрип.

Теперь, спустя годы, он приходит на каждый концерт «Bleed». Он знает, что Майк его не помнит - об этом ему сказала мать ребят, когда они случайно встретились в супермаркете очередной раз. Она выглядела постаревшей на двадцать лет, но говорила твёрдо: «Он потерял ту ночь. Всё, что было до неё связанное с Эриком- тоже стёрто. Травма, врачи сказали. Иногда ему снятся кошмары, но он не знает, что они значат. Оставь его, Лукас. Он и так едва держится».

Но Лукас не мог оставить. В нём смешались два чувства - глухая, вязкая злость на Майка за то, что он был за рулём в нетрезвом состоянии, за то, что выжил сам, а Эрик - нет; и болезненное сочувствие к человеку, который даже пол жизни своей не может нормально вспомнить. Он видел, как гитарист колотит по струнам, как солит до потери пульса - это было похоже на попытку выкричать что-то, чему нет слов. И в эти мгновения Лукас почти прощал его. Почти.

Он не мог объяснить себе, зачем приходит снова и снова. Не только ради Эрика - хотя его голос звучал в каждой ноте, которую играл этот красноволосый. Но и ради себя. Потому что, глядя на Майка, он чувствовал: пока тот жив и играет, часть Эрика тоже жива. И если он перестанет смотреть - эта часть умрёт окончательно. Лукас боялся этого больше, чем собственной боли.

Сейчас, когда уборщики уже гремели стульями, Лукас вышел из паба через чёрный ход. В подворотне пахло мочой и мокрым картоном. Он прислонился плечом к облезлой стене, достал из кармана мятую пачку «Camel» и закурил. Сигаретный дым смешался с холодным воздухом августовской ночи, и Лукас поднял глаза к небу. Там, за редкими облаками, проступили звёзды - бледные и равнодушные. Он смотрел на них, а пальцы его дрожали так сильно, что пепел осыпался на кеды. Он не мог понять: зачем он здесь? Зачем он продолжает следить за этим сломанным музыкантом, который даже не помнит его имени? Или он ждёт, что когда-нибудь Майк вдруг повернётся и скажет: «Лукас, ты был лучшим другом моего брата»?

Но этого не случится. Лукас знал. И от этого дрожь поднималась выше, сжимала горло, и он глубоко затягивался, чтобы заглушить её. Кастов благодарил Майерса за то, что в каждой ноте, срывающейся с грифа, слышался голос Эрика - тот самый, которого больше не услышать.

Он стоял в подворотне до тех пор, пока сигарета не обожгла пальцы, а потом затушил ее о подошеву, ушел в темноту, зная, что завтра снова придет. Потому что это всё, что у него осталось - смотреть, как его прошлое играет на сцене, и молчать?