Час расплаты

Сад утопал в зелени, такой буйной и сочной, что, казалось, сама природа пыталась затмить своей красотой любое рукотворное великолепие. Старый пруд, гладкий, как зеркало, дремал в центре этой идиллии, отражая в своей темной глубине белоснежные облака, лениво плывущие по бирюзовому небу. Ветер, теплый и ласковый, играл с изумрудной травой, склоняя её до самой воды, и шелестел в высоких, стройных камышах, создавая музыку, под которую так легко дышится и мечтается. Вся эта картина дышала покоем и светлой радостью, словно сошедшая со страниц старой, доброй сказки.

Вдалеке, по извилистой дорожке, усыпанной мелким белым гравием, медленно прогуливались двое. Рози, легкая, как весенний ветерок, что-то оживленно рассказывала, жестикулируя тонкими руками, а Ли Донук шел рядом, с присущей ему степенностью и скрытой нежностью во взгляде. Солнце золотило её волосы, превращая их в сияющий ореол. Князь, не в силах сдерживать переполнявшие его чувства, сделал шаг вперед, намереваясь обнять её за плечи, прижать к себе, ощутить её тепло и хрупкость. Но Рози, словно почувствовав его порыв, лукаво улыбнулась, сверкнув озорным блеском в глазах, и, легко ступая, побежала чуть вперед. Она остановилась, присела на корточки, и её тонкие пальчики сорвали скромный полевой цветок. Это была ромашка, с её наивной белизной лепестков и солнечной сердцевиной. Рози поднесла её к лицу, вдыхая едва уловимый, терпкий аромат лета, и её улыбка стала еще шире, еще беззаботнее. В этом жесте было столько детской, чистой радости, что Донук, глядя на неё, не смог сдержать широкой, теплой улыбки, той самой, что появлялась на его лице только в присутствии этой удивительной девушки. Он догнал её, и его рука, осторожно и трепетно, коснулась её волос, словно он боялся спугнуть это прекрасное мгновение, боялся нарушить ту хрупкую гармонию, что царила между ними. Эти кадры, такие родные и бесценные, навсегда врезались в память.

Чуть дальше, в тени раскидистого векового дуба, на массивных подвесных качелях, сделанных из прочных канатов и широкой деревянной доски, стояли две фигурки. Рози и Дженни, взявшись за канаты, раскачивались из стороны в сторону, их звонкий, заливистый смех разносился по всему парку, заглушая даже шепот листвы. Они стояли по разные стороны доски, балансируя и подпрыгивая в такт движению, их юбки развевались на ветру, немного открывая стройные ноги, их глаза сияли неподдельным счастьем. Это были беззаботные деньки, наполненные солнцем и весельем. Они часто любили проводить время в этом парке, который стал для них настоящим убежищем от мира взрослых и их проблем. С одной стороны от качелей, за массивным, резным столом, стояли два стула, на которых восседали Ли Донук и Ким Гури, мать Дженни. Они вели неспешные светские беседы, попивая прохладный лимонад из хрустальных бокалов, их голоса звучали размеренно и спокойно, пока их девочки, забыв обо всем на свете, развлекались в свое удовольствие.

Рядом с качелями, чуть поодаль, стояла Лиса. Её дружба с Рози и Дженни давно вышла за рамки строгой иерархии. Они были неразлучны, и Лиса, чувствуя себя почти равной, с улыбкой наблюдала за подругами. Качели взлетали все выше и выше, девочки вскрикивали от восторга, когда доска резко уходила вниз, изредка охая и ахая, когда ветер захватывал дух. Сад Ли Донука, с его аккуратными аллеями, цветущими кустами и этим волшебным прудом, казался созданным для подобных мгновений. Неожиданно, с ловкостью и грацией кошки, Лиса подбежала к качелям и, ухватившись за канаты, запрыгнула на доску. Качели опасно качнулись, девушки заверещали от неожиданности, а потом все трое залились таким счастливым, безудержным хохотом, что казалось, само небо откликается им эхом. Вот она, беззаботная жизнь, вот оно, счастье, растворенное в воздухе. А Ли Донук, позабыв о своей беседе, не мог отвести взгляда от Рози. Он смотрел на неё отцовскими глазами, наблюдал за каждым её движением, за каждой улыбкой, и на его губах блуждала счастливая улыбка.

Но это всё было лишь воспоминаниями. Тёплыми, щемящими, невероятно дорогими и одновременно такими болезненными.
Эти воспоминания были прекрасны, они согревали душу, но сейчас, в этой ледяной тишине, они давили на неё с невыносимой тяжестью, сжимали грудь железным обручем, не давая сделать и вдоха. Каждый образ из прошлого был острым осколком стекла, вонзающимся в сердце, напоминая о том, что она потеряла, и что она уже никогда не сможет вернуть.

Подъезжая на лошади к массивным кованым воротам, Рози с каждой секундой всё глубже и безжалостнее возвращалась в суровую, жестокую реальность. Мир, в котором она ещё час назад видела счастливые лица, слышала звонкий смех и чувствовала тепло, теперь рассыпался в прах. Ли Донука больше не было — этот факт, холодный и неумолимый, врезался в её сознание, словно острая льдина. Не было и её свободы — той лёгкой, безрассудной свободы, когда можно было бежать по траве, сорвать ромашку и чувствовать себя самой счастливой на свете. Эта поездка на Лучике, его размеренный бег и тёплый бок под её рукой, была для неё последним глотком воздуха, последним мгновением перед тем, как навсегда захлопнется дверь в прошлое. Это был конец. Конец целой эпохи.

Чон Хосок, тот самый человек, которого она опасалась всем своим существом, уже выкупил имения Ли Донука. Что можно ждать от врага князя? Этот вопрос терзал её изнутри, разъедая душу сомнениями. Она не знала. Она вообще ничего не знала о том, что её ждёт впереди. А что будет в будущем? Эта мысль останется для неё ещё большой и мучительной загадкой, ответ на которую она не в силах разгадать сегодня. Воспоминания, такие тёплые и такие далёкие, и вопросы, один тревожнее другого, всё сильнее давили на Рози, заставляя её чувствовать себя растерянной и беззащитной, словно маленький ребёнок, потерявшийся в густом лесу.

Но из тяжёлых, давящих мыслей её вывел резкий, но вежливый голос стоящего рядом крепостного. Он почтительно поклонился, принимая поводья из её рук. Спрыгнув с лошади с лёгкостью, которая давалась ей с каждым днём всё тяжелее, она позволила ему забрать Лучика, чтобы тот отвёл его в тёплую конюшню, где пахло сеном и покоем. Чуть впереди, у самого входа, её терпеливо ждала Джихен, чьё лицо было озабоченным и полным тревоги. Она ждала её, не в силах найти себе места от беспокойства, и, как только Рози приблизилась, сразу же задала вопрос:

— Ну и куда ж ты, запропастилась негодница.

Рози подошла к Джихен, чувствуя, как от тепла её голоса на душе становится чуточку легче, и они вместе вошли в имения. Рози, стараясь говорить ровно и спокойно:

— Прогулялись с Лучиком к реке, там бережок есть, Ли Донук любил его.

Джихен, чуть покачав головой, как бы смахивая грустные мысли, заговорила деловито и заботливо:

— Так уж поминальный стол-то готов, и гости собрались. Я их пока устроила в парке на воздухе.

Рози, словно очнувшись от забытья, сразу затараторила, боясь, что её голос выдаст внутреннюю дрожь:

— Да-да, так лучше.

Они направились в парк, и Рози, опустив взгляд на свои руки, которые слегка подрагивали, аккуратно осмотрела Джихен и спросила тем тихим, полным надежды голосом, который могла позволить себе только перед самой близкой душой:

— Скажи, мамка, Джихен, определит Господь в рай его душу?

Джихен, чьи глаза тоже заблестели от нахлынувших чувств, ответила с тёплой, успокаивающей уверенностью:

— Ну а куда же его ещё-то? Ведь даже имение его, как рай на земле.

Подходя к парку, Рози почувствовала на себе множество взглядов. У столика, накрытого белоснежной скатертью, уже ждали гости. Среди них был и князь Чжхе, чей голос прозвучал первым:

— Розанна бледна и драматична.

Рози, собрав все силы в кулак, изящно поклонилась и произнесла как можно мягче:

— Простите меня, что задержалась.

Она аккуратно подошла к батюшке, склонилась перед ним в почтительном поклоне и поприветствовала его, ощущая на себе его добрый и мудрый взгляд. Сзади, чуть поодаль, доктор Сокджин произнёс с лёгкой улыбкой:

— Ничего, Розанна.

Джихен, желая направить течение поминок в нужное русло, заговорила, приглашая всех:

— Изволите в дом.

Но Рози, почувствовав, что сейчас настал её момент, решительно перебила её и начала свою речь. Голос её окреп, наполнившись той внутренней силой, которую она не знала, где взяла:

— Подожди. Ли Донук очень любил это место и даже в плохую погоду просил чай принести. Давайте помянем его здесь, и после я приглашаю всех к столу.

Граф Пак, чей взгляд был внимательным и изучающим, решил уточнить:

— А что, Розанна, племянник покойного, будет ли?

Рози, словно ожидая этого вопроса, моментально, даже немного наперёд, ответила:

— Он приглашён.

Пока Рози жестом подозвала Сехуна, чтобы тот разлил рюмки, князь Чжхе обратился к графу с лёгкой усмешкой:

— А сынок ваш Пак Чимин, разве не приедет?

Граф, сдержанно улыбнувшись и обращаясь больше к Рози, ответил:

— Он не хотел вас беспокоить, Розанна.

Рози, всё ещё витая в своих тяжёлых мыслях, ведь вопрос о Чимине застал её врасплох, едва промолвила:

— Да, да.

Она аккуратно взяла хрустальную рюмку с подноса, который почтительно подавал ей Сехун, и тихо, но твёрдо сказала ему:

— И себе налей.

Сехун, растерявшись от такой неожиданной милости, но с теплотой в глазах, улыбнулся и произнёс:

— Благодарствуйте.

Доктор Сокджин, поднимая свою рюмку, начал свою мудрую речь, которая заставила всех притихнуть:

— Практику свою давно веду. Рождаются люди, умирают, будто бы это и есть течение жизни, но когда уходят такие люди, как Ли Донук, жизнь словно замирает.

Все подняли рюмки, и батюшка, чей голос звучал как благословение, дополнил:

— Щедрое сердце было у князя, добр был и словом, и делами, пусть душа его успокоение найдет, а дела земные добром приумножатся.

И в тот самый момент, когда тишина была особенно торжественной, ниоткуда, словно из-под земли, из зарослей кустарника вышел Чон Хосок. Было видно, что он до этого с наслаждением рассматривал свои новые владения, которые приобрёл столь бесчестным путём. Он произнёс с деланной учтивостью:

— И я помяну.

Подходя к столу, он заметил, что крепостной Сехун тоже почтительно держит рюмку, и его лицо исказила гримаса осуждения. Почти с презрением он бросил:

— Крепостные вместе с гостями попивают?

Рози, чувствуя, как в груди закипает праведный гнев, сразу же вступилась:

— Я попросила их помянуть, Барин.

Но Хосок, продолжая сверлить Сехуна взглядом, полным власти и высокомерия, ответил:

— А можете ли вы, барышня, моим крепостным указания давать? Поставь и вон! — рявкнул он, уже обращаясь к Сехуну.

Тот, растерявшись и испугавшись, начал дрожащими руками опускать рюмку, но батюшка, чей голос был спокоен и твёрд, как скала, вступился за бедного парня:

— Не гоже ставить, пускай выпьет Чон Хосок, да и вы с нами.

Хосок, криво усмехнувшись, ответил:

— И то верно, а то поставит трюмку, а Ли нашего за это и в ад.

Он взял рюмку и уже хотел было выпить, но граф Пак, сдерживая раздражение, резко ответил ему:

— Не богохульствуйте, граф.

Хосок, медленно поднимая свой наглый, прищуренный взгляд на графа, произнёс с явной корыстью и вызовом:

— В собственном имении, хоть беса за баллонку держать могу.

Он залпом опрокинул рюмку и, ошарашив всех присутствующих своей дерзостью, громко и властно приказал:

— Хозяйство смотреть буду, собери людей на заднем дворе.

И, не сказав больше ни слова, Хосок развернулся и ушёл, оставив за собой тяжёлый, давящий осадок. Гости остались, молча и скованно, есть заготовленные закуски, стараясь не смотреть друг на друга. Рози же чувствовала, как в её душе нарастает липкий, леденящий ужас. Она ещё больше запуталась и испугалась, не зная, чего же ей теперь ожидать от этого жестокого человека. Глаза её стали мокрыми, но она изо всех сил старалась сдержать слёзы, чтобы не показать своей слабости. Повернувшись к батюшке, она встретилась с ним взглядом и, получив его мягкую, добрую и ободряющую улыбку, почувствовала, как её покидает хотя бы часть страха. Аккуратно, стараясь унять дрожь в пальцах, она сделала маленький глоток и, собрав всю свою волю в кулак, поставила рюмку на стол, готовая встречать будущее, каким бы ужасным оно ни было.

—-

Тем временем, в комнате, где царил идеальный беспорядок, на полу, раскинувшись в небрежной позе, лежал князь Ли Чхан, племянник покойного князя Ли Донука. Он дремал, погружённый в тот сладкий, беззаботный сон, который доступен только тем, кто не обременён ни заботами, ни совестью. Для этого парня каждый день был праздником — бесконечной чередой кутежей, стрельбы, пьяных споров и громкого, безудержного хохота. Его комната напоминала логово разбойника: разбросанная одежда, пустые бутылки, старые карты на столе, и повсюду — запах табака и дорогого вина.

Но эту сладкую, безмятежную идиллию безжалостно прервал нотариус Намджун. Он вошёл в комнату без стука, с деловой решительностью, и, не церемонясь, резко скинул тяжёлое одеяло с сонного князя. Холодный воздух коснулся кожи, и Чхан недовольно заворочался.

— Уж простите, что разбудил вас случайно, но мне назначено, — заявил Намджун сухо и официально, словно читая приговор.

Сонный, опухший после вчерашнего, Чхан приподнял голову, щурясь от яркого света, который болезненно резал глаза. Он попытался сфокусировать взгляд и с трудом выдавил из себя первый вопрос:

— Где товарищ мой?

Приподымаясь с пола, он рукой прикрыл глаза, пытаясь защититься от этого немилосердного утра.

Намджун, стоявший навытяжку, ответил с ледяной вежливостью:

— Не имею чести знать.

Чхан, уже чуть придя в себя и начиная вспоминать события прошлого вечера, уверенно продолжил, словно это было самым важным на свете:

— Мы стреляли с ним, вчера, он попал в медведя!

Намджун, сдерживая лёгкое раздражение, бросил на Чхана осуждающий и непонимающий взгляд. Было видно, что он считает этого парня пустым местом, потерянным для общества и для собственного наследства. Он задал вопрос, проверяя, помнит ли Чхан хоть что-то важное:

— А вы меня не помните?

Но Чхан, не удостоив его прямым ответом, капризным и требовательным тоном бросил просьбу:

— Саблю, подайте!

Намджун вздохнул с явным сожалением о потраченном времени, но послушно направился к стене, где на почётном месте висела дорогая, украшенная гравировкой сабля. Он снял её с крючка, чувствуя тяжесть оружия в руках, и, подавая Чхану, продолжил деловым тоном, не терпящим возражений:

— Вы должны мне со сделки.

Чхан, которому всё это было до лампочки, бросил короткое, ничего не значащее:

— Ааа.

Он решительно встал с пола, слегка пошатываясь, словно земля под его ногами была палубой корабля в шторм. Его шаги были нетвёрды, глаза слезились от яркого света, но он упрямо направился к столу, где валялся внушительного размера мешок с деньгами. Он добрался до него, опершись рукой о край стола, и начал развязывать тугую верёвку. Залезая рукой в мешок, он нащупал пачку банкнот и, не глядя, бросил её перед Намджуном. Затем полез за второй пачкой, но вдруг его осенило. Что-то щёлкнуло в его затуманенном сознании, какая-то искра воспоминания. Он резко остановился, замер, и его взгляд, который ещё секунду назад был мутным и рассеянным, стал острее и трезвее, хотя глаза всё ещё были красными от бессонной ночи.

Он медленно, очень медленно поднял свой взгляд на Намджуна, и в этом взгляде мелькнуло что-то опасное. Он произнёс, и голос его стал тише, но гораздо твёрже:

— Вспомнил!

Намджун, который уже взял одну пачку в руки и собирался убирать её в карман, немного опешил от этой резкой перемены в поведении князя. Он поднял глаза на Чхана, и его взгляд заметался по комнате, словно он искал путь к отступлению. Он не понимал, что именно вспомнил этот распутный парень, но интуитивно чувствовал опасность.

Чхан продолжил, сверля Намджуна серьёзным, испепеляющим взглядом, и его рука медленно, но уверенно потянулась к сабле, которую он только что держал в руках:

— Ты тот самый подлец, что к обману склонил!

Он вытащил саблю из ножен, и металл засверкал в утреннем свете, отражая зловещие блики. Намджун, однако, не растерялся. Он выпрямился и, глядя прямо в глаза Чхану, произнёс с той ледяной уверенностью человека, который всегда держит в рукаве козырь:

— А подлинник завещания у меня хранится, а это ваша каторга.

Его голос был пропитан едва заметной угрозой, и он даже чуть прищурился, давая понять, что шутки с ним плохи.

Глаза Чхана забегали. Он быстро оценил ситуацию: этот человек держит его судьбу в своих руках. И тогда, в одно мгновение, его лицо расплылось в пьяной, хитрой улыбке, и он решил перевести всё в шутку. Он с лёгкостью, почти артистично, убрал саблю обратно в чехол и рассмеялся:

— А я и сам подлец.

Он полез в мешок за третьей пачкой, чувствуя себя королём мира, но Намджун остановил его, поднимая руку:

— Более уговоренного не надо.

Чхан одарил его своей пьяной, благодушной улыбкой, и его взгляд снова стал стеклянным, потерянным. Намджун, достав из внутреннего кармана свёрнутый в трубочку документ, продолжил:

— Вот подлинник завещания. Рекомендую немедленно сжечь!

Чхан, с ленцой и кривой усмешкой, забрал завещание из рук нотариуса, покрутил его в пальцах, словно это была простая бумажка, и щёлкнул пальцами, привлекая внимание:

— Тогда огня уж!

Намджун, с искренним недоумением, поднял бровь:

— У вас, что, и спичек нет?

Чхан расхохотался, запрокинув голову, и его смех, громкий и хриплый, разнёсся по комнате. Он закружил руками, изображая отчаяние:

— Хозяйка куёлду забирает, боится, что дом спалю! Да, я раздобуду, вы не извольте беспокоиться!

Он продолжал хохотать, довольный собой и этой глупой ситуацией. Намджун, уже не скрывая своего презрения, надел шляпу и коротко, сухо произнёс:

— Спешу откланяться и, надеюсь, больше с вами дел не иметь.

Он развернулся и быстрыми шагами покинул комнату, словно вырываясь из зловонной ямы. Чхан проводил его смехом, который постепенно стих, и, оставшись один, подошёл к большому, украшенному позолотой зеркалу. Он начал кривляться со шпагой, нанося воображаемые удары невидимому противнику, его движения были неуклюжими и комичными. Но вдруг, в один миг, его лицо застыло. Он замер, уставившись на своё собственное отражение. Сквозь пьяный блеск и кривую ухмылку он увидел кого-то другого — растерянного, испуганного и потерянного парня, который сам не знал, что ему делать с той жизнью, которая досталась ему в наследство. Его рука с саблей медленно опустилась, и в комнате повисла гнетущая, тяжелая тишина.

---

На заднем дворе, куда ещё недавно доносился лишь весёлый щебет птиц и шум ветра в кронах деревьев, теперь собрались все крестьяне имения. Их было много — целая толпа, пестрая и тревожная. Кто-то стоял, дерзко уперев руки в боки, и с высокомерием, за которым скрывался страх, рассматривал нового хозяина, словно пытаясь понять, что за зверь к ним пожаловал. Кто-то, наоборот, стоял смирно, опустив плечи, как провинившиеся дите. Маленькие дети, прижавшись к подолам матерей, испуганно опускали головы, боясь поднять глаза на незнакомца. Некоторые взрослые тоже стояли, потупив взор, стараясь не встречаться взглядом с этим человеком, а кто-то явно дрожал, и эту дрожь невозможно было скрыть, как ни старайся.

Рядом с толпой, чуть поодаль, стояла Рози с доктором Сокджином. Её лицо было спокойным, как гладь замерзшего озера, осанка — прямой и благородной, словно она до сих пор была здесь хозяйкой, а не гостьей в собственном доме. Ни один мускул не дрогнул на её лице, ни одна эмоция не вырвалась наружу. Но что творилось внутри неё — знал только Господь да, возможно, доктор, который чувствовал, как её рука слегка подрагивает. Там, в глубине души, бушевал настоящий шторм — ураган страха, гнева и отчаяния. Страх неизвестности, страх за себя, за этих людей, за всё, что она любила. Он сжимал её сердце ледяными тисками, но она держалась, потому что знала: если покажешь слабость — проиграешь.

Перед толпой, расхаживая с важным видом, стоял граф Чон Хосок. Его трость, украшенная массивным набалдашником из слоновой кости, ритмично стучала по утрамбованной земле, отбивая такт его самодовольной прогулки. Он внимательно, как опытный торговец на ярмарке, рассматривал крестьян, и на его губах играла кривая, презрительная усмешка. Подойдя поближе к первому ряду, он громко, чтобы все слышали, произнёс:

— Да, хороши. Ни рожи, ни осанки.

Рядом с ним, немного нервничая, стоял Сехун. Он аккуратно шагнул вперёд и, пытаясь смягчить ситуацию, указал на пожилого мужчину в строгом сюртуке:

— А вот дворецкий наш.

Хосок, даже не взглянув на Сехуна, перевёл свой ледяной взгляд на дворецкого и властно бросил:

— Подойди.

Дворецкий, чуть прихрамывая на левую ногу — старый недуг, доставшийся ещё с молодости, — вышел вперёд, почтительно склонив голову. Хосок окинул его презрительным взглядом с головы до ног и, как приговор, вынес:

— Хромой в дворецких, вон его из дома.

Дворецкий растерянно замахал головой, его глаза наполнились ужасом и непониманием. Он прослужил здесь двадцать лет, знал каждый уголок этого дома, каждую трещинку на стенах. Но он не посмел перечить. Он молча развернулся и, тяжело ступая, побрёл прочь, оставляя за собой только шаркающий звук и гулкую пустоту.

Хосок же продолжил свой осмотр. Он подошёл к молодой девушке, которая стояла, потупив взгляд, и произнёс с масляной интонацией:

— Хорошенькая, улыбнись.

Сехун, стараясь сгладить неловкость, быстро пояснил:

— По дому работница.

Девушка растерянно посмотрела по сторонам, ища поддержки у других, но все молчали. Она смутилась, но, собравшись с духом, подняла голову и, глядя прямо в глаза Хосоку, выдавила из себя кривую, но всё же улыбку. Хосок одарил её своей сладкой, приторной улыбкой, которая не сулила ничего хорошего, и перевёл взгляд на стоящую рядом девушку с заметно округлившимся животом. Его глаза загорелись злым любопытством.

— А здесь у нас что? От барина понесла? — спросил он с издевкой.

Девушка, покраснев до корней волос и сжав руки в замок на животе, робко ответила:

— Замужем я!

Хосок усмехнулся и, проходя дальше по толпе, громко, чтобы все слышали, заявил, не скрывая своего цинизма:

— Это он тебя зря пропустил, али немочим был с девками.

Толпа загудела, крестьяне переглядывались, в глазах многих мелькнула тревога. Они поняли: этот человек не будет соблюдать те порядки, которые установил Ли Донук. Он будет играть по своим правилам.

Обойдя толпу, Хосок направился к Рози и доктору. Он остановился перед ними, и его взгляд был испытующим, как у хищника, который выбирает жертву.

— Что гости ваши ушли? — спросил он с деланной вежливостью.

Рози, сохраняя ледяное спокойствие, мгновенно ответила, и в голосе её послышалась едва заметная сталь:

— Ушли, после проявленного вами гостеприимства.

Хосок ухмыльнулся, его губы растянулись в довольной, самодовольной гримасе. Он развернулся и, вновь став в центр двора, громко объявил крепостным, чтобы они все слышали:

— Дворовы изнежены, завтра своих привезу, вот и посмотрим тогда.

В толпе послышались испуганные шепотки. Техён, молодой конюх, которого все уважали за его доброе сердце и трудолюбие, шагнул вперёд и, сняв шапку, почтительно, но с достоинством обратился к Хосоку:

— Барин, позвольте при доме остаться, мы же тут все знаем, и порядок блюсти будем!

Хосок, усмехнувшись, оглядел его с головы до ног с таким видом, словно видел перед собой мусор на дороге. Он произнёс, и голос его был полон насмешки:

— Порядок?.. Дюжину плети ему.

Техён побледнел, его лицо мгновенно изменилось, утратив всю свою былую уверенность. Он сжал в руке свою шапку, побелев до синевы, а его челюсть дрогнула. Хосок, не обращая на него внимания, повернулся к Сехуну и коротко приказал:

— Ну!

Сехун, чьи глаза округлились от ужаса, прошептал, не веря своим ушам:

— Я??

И Хосок, с ледяной уверенностью, повторил:

— Ты.

И тут в разговор вмешался доктор Сокджин. Он шагнул вперёд, его лицо было решительным и суровым. Он не намерен был терпеть эти нападки на беззащитных людей.

— Однако ж, Чон Хосок, не стоило бы вам, — произнёс он с той спокойной, но твёрдой уверенностью, которая даётся лишь многолетней практикой и мудростью.

Но Хосок даже не удостоил его ответом. Он ждал, пока Сехун начнёт исполнять приказ. Сехун же, не выдержав этого напряжения, рухнул на колени, его голос сорвался на истерический крик:

— Не умею я, барин, не умею!

Хосок глубоко вздохнул, раздражение на его лице сменилось холодной злостью. Он громко крикнул на всю площадь:

— Конюх кто здесь?

Техён, всё ещё держа в руках шапку, вышел вперёд, разводя руками в растерянности:

— Так я он и есть.

И Хосок, с хищной улыбкой, уверено ответил ему:

— Тогда ты ему дюжину плетей.

Сехун поднял на Техёна взгляд, полный животного страха, его глаза молили о пощаде. А Техён стоял с опущенным взглядом, не в силах смотреть на своего товарища, которого ему придётся истязать. В головах крестьян сейчас была полная каша — страх и отчаяние перемешались в один горький коктейль. Теперь перед ними открывалось истинное лицо нового владельца. Всё это время они жили в счастье и спокойствии, под покровительством Ли Донука, а теперь это место превращалось в тюрьму, где каждый удар плетью был приговором.

Рози, не желая больше слышать эту жестокость, рванулась вперёд, но доктор, предугадав её порыв, схватил её за локоть и тихо, умоляюще произнёс:

— Розанна...

Рози остановилась, но в глазах её горел огонь. Она вырвала руку и, подойдя к Хосоку, произнесла с такой силой и горечью, что её голос, казалось, пронзил воздух:

— Покойный Ли Донук в жизни не велел пороть!

Доктор подхватил её за локоть и осторожно отвёл назад, шепча ей на ухо, чтобы она успокоилась. Хосок же, даже не взглянув на неё, повернулся к Техёну и Сехуну и холодно произнёс:

— Вы сами определите, кто кого пороть будет. Покажите, кто барина слушать готов.

Вся толпа зашепталась, и этот шепот, похожий на шум ветра в листве, нарастал с каждой секундой, наполняя двор страхом и тревогой. Крестьяне переглядывались, не зная, что делать, как защитить друг друга. Но двое — Техён и Сехун — уже знали ответ. Они знали, кто сейчас получит плетей. В этой страшной игре у них не было выбора.

Перед крестьянами появилась жуткая, леденящая душу картина. Техён стоял на коленях, облокотившись на старый, трухлявый пенёк, с задратой рубахой, обнажающей его широкую, натруженную спину. Первый удар плетью разорвал тишину. Хлыст, свистя в воздухе, впивался в тело, оставляя на коже багровые, вздувшиеся раны, из которых тут же начала сочиться кровь. Сехун, словно сорвавшись с катушек, не рассчитывал силы. Он замахивался со всей дури, каждый удар был полон ярости и отчаяния. Он бил своего товарища, и каждый его замах был криком о помощи, который никто не слышал. Техён же, как настоящий мужчина, терпел. Его челюсти были сжаты до скрипа, по лицу катился пот, он тихонько храпел, стараясь не закричать, не показать слабость перед этой бесчеловечной толпой.

Чон Хосок, с самодовольной улыбкой, рассматривал это «представление», как зритель в театре. Он наслаждался каждым вскриком, каждой каплей крови, которая падала на землю. Другие крестьяне, которые тоже были свидетелями этой расправы, крестились, закрывая глаза детям, прижимая их к себе, чтобы они не видели этого ужаса. Они молились, чтобы это поскорее закончилось, чтобы боль прекратилась. Они очень сильно переживали за Техёна, за своего товарища, за его боль.

Рози тоже стояла, не в силах отвести взгляд от этой чудовищной сцены. Её глаза слезились, но она не плакала, не позволяла себе этой слабости. Внутри неё всё кипело от ненависти и отвращения. Она подошла к Хосоку и, глядя ему прямо в глаза, произнесла, и голос её дрожал от едва сдерживаемого гнева:

— Чон Хосок, Техён добрый конюх, пожалейте его!

Хосок, не меняя своего невозмутимого выражения, посмотрел на неё сверху вниз и ответил с той же масляной, приторной интонацией:

— Вам-то, барышня, какая печаль? О себе думайте. Если вы совсем поддержки не имеете, может, во мне ее отыщете?

Он аккуратно, почти нежно, прикоснулся к её руке, и Рози вздрогнула. Она смерила его таким ненавистным взглядом, что, казалось, он должен был испепелить его на месте. Она с силой отдёрнула руку, словно прикоснулась к раскалённому металлу. Хосок, ничуть не смутившись, продолжил:

— А коли иное, что, так покиньте этот дом.

Джихен, стоявшая неподалёку, закрыла глаза, и её губы зашептали молитву:

— Господи...

А та самая девушка, на которую Хосок уже успел положить глаз и с которой они обменивались улыбками, с беспокойством во взгляде произнесла тихо, но так, что Хосок всё равно услышал:

— Словят же, изобьют!

Хосок, услышав, резко повернулся, его лицо выражало искреннее недоумение:

— Что..?

Девушка затараторила, её голос дрожал от страха:

— Крепостная она оказалась, барин!

Джихен, услышав это, схватила её за плечи и с силой произнесла, её глаза метали молнии:

— Ты что такое говоришь?

Толпа крестьян зашепталась, и этот шепот, подобно волне, прокатился по всему двору. Эту тайну уже знали все, что Рози — крепостная. Но для них она всегда останется барышней. Она была для них доброй, справедливой, и все воспринимали её как настоящую хозяйку. Поэтому подставлять её никто не хотел. Крестьяне осуждающе посмотрели на девушку, кто-то даже зашикал на неё, пытаясь остановить. Но та, испугавшись ещё больше, не унималась:

— Так на бумаге всё равно увидит!

Хосок стоял с удивлёнными, расширенными глазами. Его лицо вытянулось, впервые он выглядел по-настоящему ошарашенным. Эта новость потрясла его до глубины души. Он не мог поверить в то, что только что услышал. В тот же миг, словно из-под земли, выскочил доктор Сокджин. Он прикрыл собой Рози, словно защищая её от удара, и начал свою речь, его голос звучал твёрдо и решительно:

— Чон Хосок, я готов Розанну Пак выкупить и освободить. Не берите греха на душу.

Хосок медленно подходил к ним двоим. Его глаза сначала встретились с глазами доктора — они смотрели друг на друга, как два противника на дуэли. А затем Хосок перевёл свой взгляд за спину доктора, туда, где стояла Рози, прямая, как стрела, с мокрыми, но горящими глазами. Он обратился к ней, и голос его был тих и удивлён:

— Так вы, Розанна, крепостная?

Он до сих пор не мог понять, что сейчас произошло. Всё, что он знал о ней, всё, что он видел в её гордой осанке, в её ледяном спокойствии, противоречило этой новости. А Рози стояла, не опуская головы, и в её груди билось сердце, готовое вырваться из клетки, разрываясь между страхом и надеждой.

Чон Хосок, не проронив больше ни слова, стремительно направился в кабинет. Его шаги были тяжёлыми и уверенными, трость ритмично постукивала по паркету, отбивая какой-то зловещий такт. За ним, словно привязанные невидимой нитью, последовали доктор Сокджин, Рози и Джихен. Они шли молча, каждый погружённый в свои мысли, но в груди у всех бился один и тот же вопрос: что теперь будет?

Заходя в кабинет, Хосок сразу направился к массивному дубовому шкафу, где хранились все документы имения. Он достал толстую, потрёпанную книгу в кожаном переплёте — реестр крепостных, где были записаны все души, принадлежащие этому дому. Он упорно листал страницы, его палец скользил по пожелтевшей бумаге, покрытой аккуратным каллиграфическим почерком старых писарей. В кабинет уже зашли и встали около стола доктор, Рози и Джихен. Их взгляды были прикованы к Хосоку, они внимательно следили за каждым его движением, за каждой морщинкой на его лице, пытаясь угадать, что же он найдёт.

Хосок нашёл букву «П» и его палец начал медленно проводить по странице, останавливаясь на каждой фамилии. И вот он остановился. Запись была там: «Розанна Пак»Он медленно поднял голову, но продолжал смотреть из-под лобья на Рози. На его лице начала медленно, как распускающийся цветок, натягиваться улыбка — сначала едва заметная, затем всё шире и шире. А потом он разразился громким, раскатистым смехом, который эхом разнёсся по всему кабинету. Этот смех был таким искренним и таким пугающим одновременно, что, казалось, он мог длиться вечность. Он смеялся над ней, над её гордой осанкой, над её мнимым положением, над всей этой комедией, которую она разыгрывала.

Но доктор не выдержал. Он шагнул вперёд, его голос был твёрдым и решительным:

— Чон Хосок...

Хосок, не дав ему договорить, резко перебил и начал говорить, и в его голосе звучало неподдельное удовольствие:

— Розанна Пак, девка Ямбарского уезда, и вправду крепостная. Добрый же был барин, старик Ли, туфли из шёлка для тебя пошивал.

Он с хлопком закрыл книгу, поднялся из-за стола и, не оглядываясь, направился обратно к крепостным. Его трость опять застучала по полу, и этот стук теперь казался барабанной дробью, возвещающей о начале казни. Стоявшие в кабинете, ничего не понимая, переглянулись. Доктор, Рози и Джихен, словно очнувшись от кошмара, опять направились за ним. Слишком шустрый был граф Чон, слишком проворный, чтобы дать им время опомниться.

Все вместе они спустились по лестнице. Хосок остановился перед крепостными, которые всё ещё стояли на заднем дворе, не смея разойтись. Доктор, Рози и Джихен направились в толпу, встали рядом, но Рози чувствовала на себе сотни любопытных взглядов. Только что перед всеми вскрылась её тайна, и теперь она была не барыней, а такой же крепостной девкой, как и они. Хосок осмотрел толпу и начал свою новую игру:

— Добрый у вас был барин?

Толпа неуверенно, вразнобой, но аккуратно произнесла:

— Добрый.

Хосок, изогнув бровь, насмешливо продолжил:

— Не слышу!

Крепостные, испугавшись его тона, чуть громче и уверенней произнесли, стараясь перекричать друг друга:

— Добрый!

Хосок, ухмыльнувшись, задал следующий вопрос, его голос сочился ехидством:

— А у доброго барина и крепостные добры?

Рози не выдержала. Она сделала один шаг вперёд и с упрёком в голосе, который дрожал от едва сдерживаемого гнева, произнесла:

— К чему вы клоните?

Она до сих пор не понимала, что ожидать. Ведь только что вскрылась правда перед новым хозяином, и она теперь не барыня, а всего лишь девка, бесправная и беззащитная. Но она не могла молчать, когда этот человек издевался над теми, кого она любила.

Джихен тоже вступилась, её голос был полон горечи:

— Завсегда барина чтили!

Хосок одарил их обеих долгим, тяжёлым взглядом и продолжил, словно не слышал их слов:

— Жаль барина покойного?

Толпа, уже поняв, что от них хотят, ответила:

— Жаль!

Хосок, не меняя своей язвительной интонации, спросил:

— А добра его жаль?

И тут толпа замолчала. Воцарилась та гнетущая тишина, когда слышно, как ветер колышет листву на деревьях. Крестьяне не знали, что отвечать. Какие-то мужики неуверенно закивали, дети начали переглядываться, ища ответа в глазах взрослых. Они не понимали, что он задумал, но чувствовали подвох. Хосок же, наслаждаясь их замешательством, продолжил максимально спокойным, почти ласковым голосом:

— Так идите и берите, что глянется.

Рози опять вступилась, её голос сорвался на крик:

— Они не станут!

Хосок, даже не взглянув на неё, добавил:

— Десять минут даю вам, а то передумаю.

На мгновение воцарилась полная, абсолютная тишина. Крестьяне стояли и мялись, переглядываясь друг с другом. Они не верили своим ушам. Взять добро покойного барина? Это было немыслимо, это было святотатством. Но искушение было слишком велико. Соблазн заполучить то, чего у них никогда не было, затуманил их разум.

И тут молодой парень, чьи глаза горели алчным огнём, осмотрел всех вокруг и, словно сорвавшись с цепи, рванул по лестнице в дом. За ним, как стая голодных волков, побежали ещё несколько молодых парней. Джихен, в ужасе, крикнула им вслед:

— Да куда же вы?

Но её голос потонул в топоте десятков ног. А после побежали считай все. Толпа хлынула в дом, как вода, прорвавшая плотину. У входа остались только Рози, доктор, Джихен, Техён, который стоял, сжимая шапку в руках и опустив голову, Хосок с его вечной самодовольной улыбкой, та семья, где женщина была беременна, и Сехун, который всё же сделал один шаг в сторону дома, но его остановил Тэхэн, положив руку ему на плечо и покачав головой.

В доме же творился полный хаос. В столовой с грохотом падали стулья, звенела посуда. Крестьяне срывали со столов сахарницы и столовые приборы, хватая всё, что попадалось под руку. Парни выносили тяжёлые самовары, а девки ворвались в комнату Рози и, как саранча, набросились на её вещи. Они забирали бусы, платья, туфли, хватая дорогие ткани и кружева. Они носились по всему дому, пытаясь забрать всё, что могли унести. Между ними даже вспыхивали драки — кто-то вырывал из рук другого красивую вазу, кто-то толкался у шкафа с посудой. Ведь так сказал им барин, у них была отговорка, оправдание для их жадности. Они словно обезумели, забыв о стыде и совести.

Время подходило к концу, и все побежали на выход из дома. У всех были забиты руки, карманы оттопыривались, у кого-то что-то висело на плече, у кого-то на шее. Они выбегали из дома с добычей, их лица раскраснелись от беготни, глаза горели азартом. Но когда они спустились с лестницы, их встретили не так много глаз, но этих взглядов было достаточно, чтобы они почувствовали себя ничтожествами. Эти глаза — Рози, доктора, Джихен, Тэхёна — осуждали их. И даже сам Хосок смотрел на них с презрением. Все осуждали, и этот груз осуждения был тяжелее, чем всё награбленное добро.

Крепостные стояли в недоумении, сжимая в руках вещи покойного князя Ли. Они не понимали, почему на них так смотрят, ведь они всего лишь исполняли приказ. Но тут их настигла грозная, ледяная речь Хосока:

— Я вам сказал добро Ли брать!

Кто-то из толпы, самый смелый, рискнул ответить, сжимая в руках серебряный подсвечник:

— Так это оно и есть.

Но Хосок, сверкнув глазами, отрезал, как ударом плети:

— Здесь, на этой земле, в этом доме, все принадлежит мне, графу Чону. Этих пороть!

В толпе пронёсся испуганный вздох. Все крестьяне, как по команде, побросали или положили на землю награбленное. Серебряные ложки, фарфоровые тарелки, шёлковые платки, деревянные шкатулки — всё это с глухим стуком упало на землю. Они виновно опустили головы, и в их глазах теперь был только страх.

Хосок, подходя к Джихен, произнёс с ледяным спокойствием, не терпящим возражений:

— Завтра семью привезу, и людей. В доме чтоб чисто было.

И, не сказав больше ни слова, он развернулся и направился прочь к себе, оставляя за собой гнетущее молчание и запах страха.

Рози же оглядывала этот хаос, разбросанные вещи, испуганные лица, и её душа разрывалась от боли. Она не понимала, что не так. Неужели им было так плохо под властью Ли Донука? Неужели они не ценили того, что имели? А как теперь будет плохо ей самой, теперь, когда её тайна раскрыта? В надежде, что этот день закончится хорошо, она подняла взгляд к небу, где уже зажигались первые вечерние звёзды.

Но в этот же день, далеко в другой части города, в комнате, где царил беспорядок и горела одна-единственная свеча, кому-то было лучше. Князь Ли Чхан опять выпивал. Бутылка вина стояла перед ним почти пустая, его взгляд был мутным и рассеянным. Но вдруг он вспомнил утреннюю просьбу нотариуса и, пошатываясь, полез в карман, где лежало завещание его дяди. Найдя единственную свечу в своей комнате, он подошёл к ней и аккуратно поджёг бумагу. Пламя лизнуло угол документа, и Чхан начал истерически смеяться, чувствуя себя победителем. Но выпитый алкоголь давал о себе знать. Его веки тяжелели, тело налилось свинцом, его тянуло в сон. Бросив горящую бумагу в пустую тарелку, стоявшую на столе, он плюхнулся на диван, не удосужившись раздеться, и моментально уснул. Его дыхание стало ровным и глубоким, а на лице застыла пьяная улыбка.

Тем временем бумага в тарелке погорела-погорела, истлела и затухла. Остался лишь обгоревший уголок, но само завещание уцелело. Чхан не выполнил просьбу, и проклятая бумага, словно живое напоминание о прошлом, осталась лежать в тарелке, дожидаясь своего часа.