Глава 13. Фаза быстрого движения глаз

Я вырубился, наконец-то. Сон накатил тяжёлой, чёрной волной. И тут же превратился в кошмар. Бесконечный серый коридор, все двери одинаковые, а Люми нет. Я кричу её имя, но звук тонет в вате, ноги будто в смоле, не могу бежать, не могу найти. Холодная пустота разливается под рёбрами, знакомое, гадкое чувство — ты опять всё потерял, всё профукал, один, всегда один...

Резко открыл глаза. В горле пересохло, сердце колотилось где-то в висках. И... тишина. Не та, уютная, наша, а настороженная. Я не один. В полумраке, прямо у кровати, стояла она. Стояла и смотрела. Неподвижная, как статуя, только глаза — два бледных, светящихся озера в темноте.

— Люми? — мой голос прозвучал хрипло, будто я и правда кричал. — Что... что-то не так?

Внутри всё сжалось в ледяной ком. Не нравится мне эта её неподвижность. Слишком похоже на тот первый день, на ту безжизненную куклу из фургона. Уже привык к лёгкой неуклюжести, к проблескам чего-то почти человеческого в её глазах. А это... это был взгляд машины.

— Нет, — её голос был ровным, без всякой дрожи. Просто констатация. — Произошёл сбой.

Я сорвался с кровати, включая свет. Она зажмурилась, и это маленькое, чисто человеческое движение немного успокоило дикую панику, что уже подбиралась к горлу.

— Какой сбой? Где? — я оглядел её, пытаясь найти копошащегося таракана в её идеальной конструкции, следы короткого замыкания, что ли. В голове пронеслись картины: она задымилась, она падает, она...

— У тебя.

Я замер. Она указала на меня. На меня.

— Во время фазы сна с быстрым движением глаз твоё дыхание стало прерывистым, — она говорила чётко, как диктор, зачитывающий сводку погоды. — Частота сердечных сокращений увеличилась. Мышечная активность указывала на попытку бегства. Это признаки острого стресса. Я не обнаружила внешней угрозы. Следовательно, угроза была внутренней.

Я сел на край кровати, провёл рукой по лицу. Облегчение, смешное и горькое, волной накатило на меня. Чёрт, ну конечно. Кошмар. Банальный, дурацкий кошмар.

— Это не сбой, Люми, — я попытался улыбнуться, но получилось криво. — Это называется «кошмар». Плохой сон. Бывает.

Она наклонила голову. Тот самый жест птички, который я уже успел полюбить. Но сейчас в её глазах читалось только чистое, незамутнённое недоумение.

— «Кошмар»? Но твоё тело было в режиме «бей или беги». Без видимой причины. Это нерационально. Бесполезная трата ресурсов. Зачем мозгу генерировать ложные угрозы?

Вопрос был настолько детским и настолько гениальным в своей простоте, что я фыркнул. Фыркнул, чувствуя себя полным идиотом.

— Не знаю, — честно сказал я. — Так уж мы, биологические формы жизни, устроены. Сбоим. Это как... побочный эффект от переработки дневного хлама. Иногда страхи вылезают вот такими дурацкими картинками.

— Ты обрабатывал данные в фоновом режиме, — заключила она. — И процесс пошёл... неправильно.

— Ну, если хочешь так это назвать — да.

Она сделала шаг вперёд и присела на краешек кровати. Этот новый жест, этот намёк на доверие, всегда заставлял что-то ёкать у меня внутри. Сейчас — особенно.

— Ты видел образы? Данные в визуальной форме?

— Да.

— И они были... страшными?

— Да, — я вздохнул. — Очень.

Она смотрела на меня, и в её глазах зажёгся тот самый огонёк — не машины, а учёного. Пытливый, дотошный, стремящийся докопаться до сути. И в нём не было ни капли понимания.

— Расскажи мне.

У меня перехватило дыхание. Переживать это дерьмо заново? Нет, спасибо. Но она смотрела так прямо, так беззащитно-доверчиво в своём желании понять. Она не требовала. Она просила. Как ребёнок просит объяснить, почему гроза — это не конец света.

— Я... не мог тебя найти, — я сгрёб пальцы в замок, глядя на них, а не на неё. — Ты была в толпе людей, и все они были одинаковые, безликие. И я бежал, но не мог тебя догнать. И я знал, что если не найду, то... то случится что-то непоправимое.

Она слушала, не мигая. Я почти физически чувствовал, как её мощный, нечеловеческий разум перемалывает мои слова, раскладывает их по полочкам, ищет закономерности.

— Твой базовый страх — потерять меня, — произнесла она без тени эмоций. Чистый, голый анализ. — Это логично. Я — твой главный проект. И... «приручённый». Это создаёт ответственность. А ответственность — это уязвимость. Твой мозг смоделировал наихудший сценарий для проверки системы.

По спине побежали мурашки. Она разобрала мою иррациональную, дикую панику, как часовой механизм, и выдала точный, безжалостный диагноз. Это было жутковато.

— Да, пожалуй, так.

— А теперь мой вопрос, — сказала она. — Почему ты не мог меня найти? Я бы откликнулась на твой голос. Мои сенсоры настроены на твой голос лучше, чем на любой другой звук. Алгоритм прост: источник звука «Алексей» -> ответная реакция.

Её наивная, совершенная логика врезалась в мой кошмар, как луч света в потёмки. Я чуть не рассмеялся.

— Потому что... это же сон, Люми. Там всё иррационально. Там не работают твои алгоритмы. Там правит бал какая-то древняя, первобытная дребедень, которую мы сами не понимаем.

Она кивнула, впитывая это новое, безумное правило, как губка.

— Значит, «кошмар» — это состояние, в котором отключаются все известные логические и физические законы. И мозг это принимает. Это... очень странно.

— Добро пожаловать в клуб, — я горько усмехнулся.

Она замолчала, обдумывая. Потом подняла на меня взгляд, и в её глазах было что-то новое. Не просто анализ. Что-то более глубокое, почти... сочувственное.

— А у меня может быть «кошмар»?

Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неизбежный. Я боялся его. Боялся за неё.

— Я... не знаю, Люми. У тебя нет... того же мозга. Ты не обрабатываешь данные так же. Ты не забываешь и не вытесняешь. У тебя всё... упорядочено. Чисто.

Но у меня есть «режим покоя», — возразила она. — Когда я отключаюсь и всё внутри... перетряхивается и укладывается на свои места. Иногда... — она сделала паузу, что для неё было редкостью, — ...иногда там появляются... неправильные связи.

— Какие связи? — я придвинулся ближе, сердце заколотилось с новой силой.

— Случайные. Нелогичные. Например... образ ёжика из мультфильма появляется рядом с образом Наташи. Или звук падающей лампы накладывается на звук твоего смеха. Это... мешает. Сбивает с толку. Мне это не нравится.

Я смотрел на неё, заворожённый. Она только что описала то, как может выглядеть «сновидение» у искусственного интеллекта. Не романтичные грёзы, а сбои, глюки в матрице. Это было одновременно пугающе и прекрасно.

— И что ты делаешь, когда это происходит?

— Я останавливаю это. Счищаю, как пыль. Навожу порядок.

Я медленно кивнул. Её «кошмары» были помехами. Сбоями в идеальной системе. Это так же далеко от моих кошмаров, как её логика — от моих эмоций, и всё же... это было что-то. Зародыш. Тень.

— Может быть, — осторожно начал я, чувствуя, что переступаю какую-то грань, — в следующий раз... не запускай протокол очистки сразу. Посмотри на эту аномалию. Просто посмотри. Может быть, она пытается тебе что-то... показать.

Она смотрела на меня с явным, почти детским недоверием.

— Это нерационально. Это как сознательно допустить ошибку в вычислениях.

— Иногда самые интересные вещи обнаруживаются как раз в ошибках, — сказал я. — Это тоже часть обучения.

Она обдумывала это, и я видел внутреннюю борьбу на её лице — конфликт между врождённой, железной потребностью к порядку и новым, пугающим интересом к хаосу, который во мне.

— Я... попробую, — наконец сказала она, и это прозвучало как величайшее, самое доверчивое обещание. — Но только в контролируемых условиях. И не дольше пяти секунд.

Я не смог сдержать улыбки. Моя девочка. Моя странная, не от мира сего девочка учится нарушать правила.

— Договорились. На большее я и не надеялся.

Она смотрела на меня ещё мгновение, а потом поднялась. Её лицо снова стало гладким, невозмутимым.

— Твоё сердце успокоилось. «Сбой» прошёл. Я могу вернуться к своему режиму.

— Спасибо, что пришла проверить, Люми.

— Это была моя обязанность, — ответила она просто и ушла, оставив дверь приоткрытой.

Я не лёг. Сидел и смотрел в потолок, в темноту. Я только что заглянул в самое тёмное и неизвестное место её внутреннего мира — в её «подсознание», состоящее из случайных битов данных. И это было одновременно жутко и прекрасно. Я боялся за нею. Боялся, что эти «аномалии» — трещины в её хрупкой архитектуре. Но в то же время я надеялся. Надеялся, что это начало чего-то нового, чего-то своего.

Через несколько минут я услышал тихий звук из гостиной. Прислушался. Это были палочки, аккуратно ударяющие по барабанному пэду. Не ритм. Всего один удар. Пауза. Ещё один удар. Снова пауза. Она не играла. Она просто... прислушивалась к звуку, который исчезает в ночной тишине. Как будто пыталась понять саму природу звука, тишины и того, что может происходить между ними.

Я понял, что её «пятисекундное» исследование своих «аномалий» уже началось.