Глава 6. Хрупкий прогресс

Утро вломилось в дом без стука, ясное и настойчивое. Я чувствовал себя выжатым, будто после ночной смены в лаборатории — все эти дни с Люми вытягивали из меня соки, смешивая восторг открытий с вечным нервным напряжением. На столе стояли две миски, коробка кукурузных хлопьев, пакет молока. Двигался я на автопилоте, засыпая хлопья с сухим шелестом. Люми сидела напротив, наблюдая за моими действиями с новым для неё выражением — не просто любопытством, а каким-то смутным предвкушением. Она узнавала ритуал.

— Завтрак, — пробормотал я, ставя миску перед ней. — Еда. Утром. Энергия.

Я отвернулся, чтобы налить молока в свою тарелку, и в тот же миг услышал за спиной слишком громкий, сухой хруст.

Обернулся.

Люми сидела с идеально прямой спиной и... ела. Но это было не так.

Она не пользовалась ложкой. Она зачерпнула горсть хлопьев и несла ко рту. Сухие. Её челюсти сомкнулись с отчётливым, механическим щелчком, измельчая хлопья в пыль. Она делала это с тем же безразличным, аналитическим выражением, с каким вчера изучала солнечный зайчик.

Что-то холодное и острое кольнуло меня под ложечкой. Не злость. Стыд.

— Стой! — голос сорвался у меня сам собой, грубый и громкий. — Что ты делаешь?!

Я резко схватил её за запястье. Её рука замерла на полпути ко рту с новой порцией хлопьев. Она посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло что-то новое — испуг. Быстрая, электронная вспышка, вызванная моим резким движением и моим тоном. Она застыла, как перепуганный зверёк.

Я увидел это и мгновенно отпустил её руку, почувствовав себя последним подлецом. Я напугал её. Свою же... свою Люми.

— Прости... Я не... — я отвел взгляд, проводя рукой по лицу, пытаясь снять с себя это липкое чувство вины. — Так не делают. Видишь? — Голос мой снова стал тихим, я снова взял себя в руки. Я взял ложку, зачерпнул ею хлопья из своей миски, поднес ко рту. — Ложка. Едят ложкой. И... — я плеснул в свою миску молока, — обычно это заливают молоком. Чтобы было... вкуснее. Мягче.

Я смотрел на неё. Она опустила руку с хлопьями обратно в миску. Её пальцы разжались, хлопья, размокшие от слюны, упали обратно. Она смотрела то на меня, то на свою испорченную еду. На её обычно бесстрастном лице читалось смятение. Она понимала, что совершила ошибку. И это понимание причиняло ей что-то вроде дискомфорта.

— Вот... — я взял её ложку, аккуратно вложил ей в руку, поправил пальцы. — Держи так. Видишь? Зачерпни. — Я направил её руку к миске.

Она послушно зачерпнула. Поднесла ко рту. Опрокинула ложку. Пустая ложка вышла обратно. Она проделывала это с механической точностью. Без удовольствия. Без понимания.

— Молоко? — предложил я, протягивая пакет, чувствуя, как моё собственное раздражение на себя самого начинает медленно закипать где-то глубоко внутри.

Она посмотрела на пакет, потом на свою миску. Медленно кивнула.

Я налил. Хлопья начали размокать. Она наблюдала за этим процессом, заворожённо. Для неё это была химическая реакция, а не предвкушение завтрака.

— Теперь попробуй, — сказал я мягко, выдавливая из себя терпение.

Она снова зачерпнула уже размокшие хлопья и отправила их в рот. Она жевала. Её лицо не менялось.

— Ну? — спросил я, как ребёнка. — Вкусно?

Она перестала жевать. Она смотрела на меня, и её глаза сузились. Она анализировала ощущение. Текстура. Температура. Вкусовые профили.

— Сладко, — наконец, выдала она своим ровным голоском. — Мягко. Необходимо жевать.

Я фыркнул. Это так на неё похоже — дать техническое описание. Моё раздражение стало потихоньку рассеиваться, сменяясь привычной усталой нежностью.

— Да, но это... вкусно. Это нравится. Получать удовольствие. — Я стал есть свою порцию с преувеличенным удовольствием: «Ам! Как вкусно!»

Она наблюдала за мной, её голова склонилась набок. Она снова зачерпнула ложку, но теперь, прежде чем отправить её в рот, она на секунду задержала её и смотрела на неё, как на объект искусства. Потом ела.

— Вкусно, — повторила она, на этот раз с лёгкой, совсем крошечной попыткой скопировать мою интонацию. Получилось неестественно, но старание было очевидно.

Мы ели молча. Я доел первым и отодвинул миску. Я смотрел, как она методично, без единой крошки, доедает свою порцию. Она положила ложку в пустую миску и посмотрела на меня, ожидая следующей инструкции.

— Молодец, — кивнул я. — Теперь... помыть посуду. — Я указал на раковину.

Она встала, взяла свою миску и ложку и понесла к раковине. Она поставила их аккуратно, потом повернулась ко мне.

— Что делать? — спросила она. Прямая, ясная, лишённая подтекста фраза.

Я вздохнул. Я подошел, включил воду, взял губку, нанес на неё моющее средство. Мои движения были резковатыми. Я чувствовал себя опустошённым, выгоревшим проводником, который пытается объяснить слепому от рождения, что такое «красный».

— Видишь? Мыть. Тереть. Смывать пену. — Я вымыл свою миску и показал ей.

Она наблюдала с невероятной концентрацией. Потом взяла свою миску и повторила движения. Сначала неуклюже, слишком сильно тёрла, чуть не уронила. Но через минуту её движения стали плавными, точными, эффективными. Она мыла посуду с идеальной, бездушной эффективностью робота на конвейере.

Я смотрел на это, и меня снова накрыла та же грусть, что и вчера. Она могла имитировать ритуал, но не понимала его сути. Для неё это была задача, а не забота о доме, не медитативный процесс.

Она смыла пену, поставила чистую миску на сушилку и вытерла руки (хотя они не мокрые) о полотенце, как это сделал я.

— Готово, — сообщила она.

— Идеально, — сказал я, и в моём голосе слышалась усталость, которую я уже не мог скрыть.

Она посмотрела на меня, и её голова снова склонилась набок.

— Алексей... устал? — спросила она. Она использовала слово, которому я научил её своим прикосновением.

Моё сердце сжалось. Она не просто использовала слово. Она видела моё состояние и применяла его.

— Да, Люми, — тихо ответил я. — Я устал. Иногда... учить — это утомительно.

Она подошла ко мне ближе. Она смотрела на моё лицо, на мои глаза. Она медленно подняла руку и, повторяя мой вчерашний жест, положила свою ладонь мне на щёку. Её прикосновение было прохладным и идеально ровным.

— Не уставать, — сказала она своим ровным голосом. Это не был приказ и не просьба. Это была... констатация желаемого факта. — Это... необходимо.

Я закрыл глаза под её прикосновением. Оно было неестественным, машинным, но намерение было самым человеческим, что я когда-либо ощущал.

— Спасибо, Люми, — я накрыл её руку своей. — Я... попробую.

В этот момент мой телефон на столе резко и громко завибрировал, упав на пол.

Люми вздрогнула, резко отдернула руку. Её глаза расширились, в них снова вспыхнул тот самый испуг. Она отступила на шаг, её поза стала скованной, защитной. Громкий звук, внезапность — это была угроза. Это больно её чувствительным аудиодатчикам.

Я быстро поднял телефон и заглушил его. Я смотрел на неё.

— Всё хорошо! Это просто... телефон. Ошибка. Ничего страшного.

Но она не расслаблялась. Она стояла, как на пружинах, готовая к бегству или атаке. Её «эмоциональный» прогресс куда-то испарился, обнажив голую, испуганную машину.

Я понял. Её душа была тонким льдом на поверхности глубокого океана чистой логики и рефлексов. Любой стресс мог проломить его.

— Прости, — сказал я снова. Я подошёл к ней, но не касался. — Всё хорошо. Видишь? Тишина.

Постепенно её плечи опустились. Дыхание (симуляция дыхания) выровнялось. Она кивнула, но не смотрела на меня.

— Понятно, — сказала она, и её голос снова стал плоским, безэмоциональным. — Телефон. Ошибка.

Она повернулась и вышла из кухни, оставив меня одного с чувством вины и горьким осознанием.

Я смотрел на её чистую, блестящую миску на сушилке. Она была идеально вымыта. И абсолютно пуста.