Obéis à grand-mère (Слушайся бабушку)

Возвращение под кровлю дома не принесло облегчения. Марта неподвижно сидела у остывшей плиты с неизменной сигаретой и даже не повернула головы. Словно внука и не существовало вовсе.

На следующее утро Картер снова искал спасения в стенах затихающего прихода, где усердный физический труд позволял на время забыть о домашней атмосфере.

Переноска громоздких ящиков из монастырской кладовой требовала немалых усилий. Коробки с трудом поддавались, ржавые гвозди цеплялись за одежду, но стоило приподнять край одной из подгнивших досок, как крышка соскользнула. Иссохший шалфей давно превратился в труху и сухой, знакомый запах ударил сразу в нос.

«Снова»

Тогда Картеру едва исполнилось восемь лет. Был самый обыкновенный, напоенный зноем июньский день.

Мать неторопливо ходила по прохладному кухонному линолеуму босиком, тихо напевала обрывки старой песни и то и дело ласково окликала сына старым домашним прозвищем. Мальчик, уже мнивший себя достаточно взрослым, всякий раз забавно кривил губы и выказывал напускное недовольство, хотя втайне упивался этой незамысловатой родительской нежностью.

Спустя час они неспешно направились к бакалее Миллера, чьи вывески в те времена ещё не знали следов упадка. По пути женщина часто замедляла шаг, собирая в придорожной траве скромные полевые цветы. Она с особенной лёгкостью заговаривала с редкими встречными и звонко расспрашивала продавцов о городских новостях. Подобная восторженность могла показаться кому-то чрезмерной, но в её поведении не проглядывало ничего пугающего. Напротив, мать казалась воплощением подлинной, бьющей через край жизни.

На парковке возле магазина, невзирая на очевидную скудость средств, она побаловала сына горстью дешёвой карамели. Сладость раздражительно скрипела на зубах вместе с пылью.

Первые тревожные предзнаменования обнаружились на обратной дороге. Посреди пустынной грунтовки женщина внезапно замерла, опустив руки с вянущим букетом, и устремила неподвижный взгляд в глубь выжженного горизонта. Мальчик дёрнул её за юбку дважды.

На бледном лице мгновенно возникла виноватая улыбка, но по возвращении под родную крышу мать с непонятным упорством принялась перебирать ящики комода в поисках давно позабытой вещи.
Другая странность проявилась всего через несколько минут. Оставив бесполезные поиски, женщина вдруг опустилась перед сыном на колени и увлекла в судорожные объятия, от которых ребенку стало неловко.

Поздним вечером на веранде раздались тяжёлые шаги бабушки. Из коридора Бьёрн стал свидетелем их негромкой беседы на кухне. Происходившее за закрытой дверью ничуть не напоминало привычную житейскую ссору с криками, но чужой шёпот очень пугал неокрепшую детскую душу.

Смысл большинства взрослых фраз ускользал от понимания, но отдельные обрывки слов врезались в память намертво:

«Становится хуже...», «Нужно что-то предпринимать, ведь он всё видит...».

Ответные реплики матери поражали своей хаотичностью. Раздражение внезапно сменялось тихими слезами, а затем переходило в неуместный смех, вновь обрывавшийся горькими рыданиями.

Глубокой ночью ребёнка разбудил резкий свет автомобильных фар, разрезавший темноту спальни. На залитом луной дворе стояла незнакомая тёмная машина с работающим двигателем. Двое мужчин держали дверь машины открытой.

Мать сидела на краю постели в тяжёлом зимнем пальто.

«Странно, сейчас же достаточно жарко.»

Вид казался изнурённым, будто она мучилась от постоянной бессонницы, но стоило заметить в дверном проёме испуганную фигуру сына, как глаза мгновенно преобразились.

Женщина медленно присела перед мальчиком на корточки, поправила растрёпанные светлые пряди и произнесла:
— Я скоро вернусь, Бьёрни. Ты только слушайся бабушку.

Мать коротко поцеловала его в лоб, поднялась и навсегда переступила порог дома.

Тяжёлая дверца захлопнулась, и машина тронулась с места, увозя её в безвестность за реку.

Мальчик ещё очень долго стоял босыми ногами на остывающих досках крыльца, провожая взглядом тающие красные огни.

Внезапный скрип открывающейся двери ризницы заставил Картера вздрогнуть, возвращая его в  реальность. Вокруг по-прежнему смыкались стены кладовой, а в руках покоился старый ящик, доверху наполненный трухой.

Больше его так никто не называл.