Mokritsa et lavande ( Мокрицы и лаванда)

Утреннее солнце субботнего дня еще не успело раскалить жестяную крышу прихода, но воздух на улице уже становился липким. Ноэми пришла без пятнадцати семь. Она привычным движением навалилась плечом на узкие боковые окна, впуская внутрь густой запах влажной травы. Прошлась вдоль рядов, смахивая пыль со скамей старой фланелевой тряпкой, а потом долго вымывала стеклянные вазы у алтаря, меняя зацветшую воду на свежую.

Ровно в восемь часов тяжелая дубовая дверь глухо ухнула.

Ноэми замерла с охапкой свежих веток магнолии в руках. Она не обернулась, но взгляд её сам собой упал на круглые настенные часы в углу. Девушка слегка прикусила губу, чувствуя, как внутри шевельнулось непривычное удивление.

«Не опоздал ни на минуту. Сказал к восьми  и пришел ровно к восьми.»

Парень остановился на пороге, щурясь от яркого света, бьющего из окон. На нем была старая серая футболка с обтрепанным воротом и все те же тяжелые рабочие ботинки. Он молча перехватил поудобнее коробку с ржавыми гвоздями, которую, видимо, притащил из дома, и коротко кивнул Ноэми.

— Инструменты в сарае? — спросил он, шмыгнув носом.

— Да. Я сейчас открою, — Ноэми аккуратно опустила цветы на скамью и поправила фартук.

На заднем дворе трава стояла по колено, мокрая от росы. Старая деревянная ограда после четвергового урагана выглядела совсем жалко: три тяжелых столба вывернуло с корнем, и они повалились на бок, увлекая за собой сгнившие серые доски забора.

Отец Томас уже крутился там. Старик, тяжело отдуваясь, пытался ухватиться своими дрожащими, покрытыми пигментными пятнами пальцами за край самого толстого бревна. Его лицо покрасело от натуги, а заношенный балахон волочился по сырой земле.

— Отец Томас, ну куда вы лезеть, спина же... — девушка зашагала быстрее, растопырив ладони.

Бьёрн обогнал её в два счета, швырнул коробку с гвоздями прямо в траву и шагнул к бревну.

— Не надо, — сорвалось у них одновременно.
Звук их голосов слился так четко. Ноэми резко осеклась и посмотрела на Бьёрна. Тот на секунду замер, ухватившись за доску, и тоже мазнул по ней быстрым взглядом.

— Да я же только приподнять, сынок.. — виновато пробормотал священник, вытирая ладонью вспотевший лоб. — Думал, подсоблю вам немного.

— Мы сами, сэр, — Картер легко, одним рывком перехватил бревно, и сухая древесина с треском поддалась, обнажая влажную землю и испуганных мокриц. — Идите лучше в тень. От вас тут толку мало.

Слова прозвучали грубовато, но отец лишь тихонько рассмеялся, потрепав парня по плечу, и послушно пошаркал к крыльцу сарая.

Вскоре по двору разнёсся ровный стук молотка. Ноэ пристроилась рядом на перевернутом ящике, придерживая непослушную, выгнутую от сырости доску. Солнце поднималось выше и уже припекало шею.

— Дом сильно зарос? — спросила тихо, не отрывая взгляда от чужих пальцев, уверенно державших гвоздь.

— До конька. Плющ пролез под обшивку веранды. Вчера полдня выдирал его топором.

— А бабушка? Как она?

— Курит свои мятные сигареты на крыльце. Ругается, что здесь кофейные зерна пахнут речной тиной. Стареет.

На её губах промелькнула едва заметная улыбка. Вспомнился строгий взгляд старой Марты:
— В школе был уже?

— Заходил. Мисс Кинг вешает списки дежурств на ту же скрепку у входа. Только обои в коридоре покрасили в жуткий серый цвет.

— Мы с отцом Томасом ходили помогать в августе. А Миллер перестает заводить новые товары. Теперь за хлебом приходится ходить к шоссе.

Молоток на секунду завис в воздухе. Парень замер, глядя в упор на серый столб, который только что закрепил. Прямо под ладонью, на потемневшем от дождей дереве, криво уходили вниз две вырезанные ножом буквы. «Б. К.». Глубокие, сделанные когда-то тупым перочинным ножом, теперь они обросли сухим зеленоватым мхом.

Семь лет назад этот забор казался бесконечным.

Большой палец медленно прошелся по шершавому контуру, счищая сухую зелень. Девушка молча перевела взгляд на его руку, затем на забор. Бьёрн отпустил готовую доску, и Ноэми, поднявшись с ящика, взяла в руки свою фланелевую тряпку, чтобы смахнуть остатки щепок. В этот момент от калитки раздался негромкий скрип.

Почтальон, старый одноногий Фрэнк, даже не стал заходить во двор, а просто сунул несколько газет и белый конверт в жестяной ящик у дороги, коротко свистнул и покатил велосипед дальше по пыльной обочине.

Отец Томас тяжело поднялся с крыльца сарая. Шаркая по траве, дошел до дороги, достал почту и принялся перебирать газеты прямо на ходу. Бумаги сунул под мышку, а вот на белом продолговатом конверте пальцы остановились. Вместо привычных марок в углу темнел круглый штамп церковного управления епархии. Старик замер посреди двора. Очки в тонкой оправе сползли на кончик носа. С каждым прочитанным словом плечи священника опускались ниже. Губы беззвучно зашевелились, перечитывая текст по второму кругу.

Бумага резко, скомканно исчезла в глубоком боковом кармане брюк. Ладонь легла сверху, судорожно прижимая ткань. Томас быстро оглянулся на забор, представив на лице привычную улыбку, с уверенностью, что за шумом работы его секундную слабость никто не заметил.

Очередной гвоздь со звоном вошел в древесину, ведь, парень продолжал работать, не поднимая головы. Она сидела неподвижно, продолжая крепко сжимать в руке фланелевую тряпку. Взгляд её был устремлен на оттопыренный карман старого балохона, где под тяжелой ладонью священника скрывалась бумага. Жара усиливалась, но пальцы девушки почему-то стали совсем холодными.